Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 49

Его цепкий, алый взгляд, полный немой угрозы, с такой силой впился в шевелящегося мужчину, что тот потупился, сжавшись, не в силах выдержать это невыносимое давление. Сказать ему было нечего. Воздух сгущался, становясь тягучим, как смола.

— Она заняла место, не принадлежащее ей по праву! — внезапно выкрикнула Злата, ее голос дрожал от слез и клокочущей ярости, прорываясь сквозь страх. — Между нашими семьями были договоренности! Клятвы!

— Эта девушка — моя истинная пара, — отрубил Сириус, и каждое слово прозвучало как зазубренный гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. — Моя судьба.

— Но она — человек! — вскричал ее отец, в отчаянии бросаясь в последнюю атаку. — Связь с людьми запрещена нашим законом. Вы как альфа должны беречь наши традиции и законы! А вы пренебрегаете им!

— Ты будешь указывать мне, как жить? — В голосе Сириуса зазвенела сталь, холодная и острая.

— Я лишь напоминаю о договоре! Моя дочь была вашей официальной невестой! Вы могли бы продолжить род с вашей… парой, но не позорить нас публичным разрывом!

— Я сделал свой выбор. — Сириус откинулся на спинку кресла, и в этом движении была смертельная усталость хищника, уставшего от игры с добычей.

— Так почему ты решил, что можешь покушаться на то, что принадлежит мне? Вы организовали взрыв. Чуть не уничтожили нашего с ней будущего ребенка. Наследницу моего рода.

Злата подняла голову, и по ее грязным, расцарапанным щекам покатились тяжелые, беззвучные слезы.

— Я не хотела, — прошептала она, и в этом шепоте была горькая правда.

— Тогда зачем? — в разговор вступил один из старейшин, седовласый мужчина с лицом, изборожденным морщинами, как картой былых войн. Голос был сухим, как шелест погребального савана.

— Я не нанимала их… Я лишь… передала деньги. Потому что отец велел. Я даже не знала, что они используют взрывчатку…

— Заткнись, дура! — грубо рявкнул ее отец. В его глазах, налитых кровью, мелькнула странная искорка. Не гнева, а панического, животного ужаса. Я видела, как Сириус медленно, почти незаметно наклонился вперед, уловив этот миг слабости.

— Продолжай, — приказал он Злате, его голос был тихим, но неумолимым. Девушка, все еще стоя на коленях, отодвинулась от отца, как от заразы.

— Я не желала зла. Я лишь дала деньги… и то… он заставил.

— Еще одно слово, и я отрежу тебе язык сам! — проревел мужчина, бешено дергаясь в её сторону. Но Паша схватил его за шиворот и сильно вдавил в каменный пол.

Злата затряслась, выкрикивая слова, словно выплевывая наружу яд, копившийся годами в ее душе.

— Я никогда не хотела быть твоей женой! Никогда! Не хотела этой свадьбы, этого замка, этой клетки!

Ее отец придавленный Пашей рванулся к ней, рыча от бессильной ярости, но был грубо остановлен. Тот оттолкнул его и встал между отцом и дочерью. Как живой, дышащий бастион, его лицо было мрачной маской готовности убить. Но глаза слишком обеспокоенно скользили по девушке.

Злата, не поднимая глаз, сидела, понимая, что, возможно, спасла свою жизнь ценой вечного изгнания из собственной крови, из памяти рода.

— Кому ты передала деньги? — тихо, с ледяной четкостью, спросил Сириус.

— Наемнику. Безродному. Он за любую грязную работу. Его нашел отец. Единственное, что я запомнила… у него нет клыков и когтей. Изгой.

Отец Златы замер, побелев как мрамор, в отчаянии кусая губы до кровавой росы. Его судьба была решена, и он это понимал.

Я знала, что порядочные оборотни никогда не протянут руку убийце и предателю.

Отсутствие клыков и когтей говорило о страшном наказании. О ужасных поступках, за которые был наказан оборотень. Такому вырвали клыки, чтобы он не смог поставить метку своей паре. Не рискнул её оплодотворить, если найдет. Не смог продолжить род.

— Ты знаешь, что тебя ждет за соучастие в покушении на жизнь члена клана? — Агастус заговорил впервые, его голос был холоден и безжалостен, как январский ветер.

Девушка кивнула, не глядя на него, уставившись в трещину между плитами пола.

— Я знаю законы.

— И ты понимаешь, что эти шрамы останутся с тобой навсегда?

Она опустила глаза, по ее щекам катились беззвучные слезы, но кивнула снова. Тишина в зале стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки.

— Я отрекаюсь от тебя! Слышишь, ничтожество! Позор моего рода! — прохрипел ее отец, пытаясь снова броситься к ней, но Паша отшвырнул его пинком в грудь. Тот с хрипом откатился по полу, тяжело ударившись о ножку стола. Злата отвернулась, прикусив губу до боли. Горечь отцовского предательства жгла сильнее будущей плети.

Сириус постучал указательным пальцем по столешнице. Звонкий, отрывистый звук, как выстрел, заставил всех вздрогнуть.

— Пять ударов, — тихо, но отчетливо произнес он.

Один из старейшин, тот самый шрамированный, резко поднялся с места.

— Альфа! Она покушалась на жизнь вашей пары! Я требую двадцать! Или изгнания!

Злата побелела, как снег, но не дрогнула, приняв этот удар судьбы с покорностью обреченной.

— Кто еще считает, что наказание должно быть строже? — Сириус медленно, угрожающе обвел взглядом зал. Воцарилась гнетущая, тягучая тишина. Затем его взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на меня. — Моя луна. Твоя воля здесь также имеет вес. Сколько ударов плетью заслужила эта девушка за вред, причиненный тебе и твоему дому?

Сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Это была ловушка, тонкая и смертельно опасная.

Если я проявила слабость, меня сомнут, а авторитет Сириуса пошатнется. Но мысль о свисте кожи, о кровавых полосах на спине другой женщины, пусть и виновной, вызывала во мне приступ тошноты.

Я посмотрела на Злату, на ее сломленную фигуру, и жалость, острая и ненужная, сжала мне горло.

— Пять, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, как удар колокола. Я смотрела не на жертву, а в глаза своему альфе, в эту бездну алого холода, пытаясь найти в них опору.

— Приговор утвержден, — договорил он, и в его голосе прозвучала странная, едва уловимая нота… удовлетворения. Паша шагнул вперед, его тень накрыла Злату.

— Альфа, позвольте мне привести приговор в исполнение.

Сириус, не подав вида, лишь едва заметно кивнул. Паша грубо подхватил Злату под локоть, заставив встать на подкашивающихся ногах, и поволок ее к тяжелым дверям.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как все внутри сжимается в тугой, болезненный комок. Может, это гормоны. А может, какая-то часть моей человеческой души умирала здесь, противясь этой жестокости.

И в этот момент, когда дверь уже начала закрываться, ее отец, собрав последние силы отчаяния, выкрикнул не Сириусу, а в пространство зала, на всю его ледяную пустоту.

— Значит, когда простые оборотни вредят паре альфы, их секут! А когда сам альфа бросает свою истинную пару на произвол судьбы, оставляет без крова и средств, заставляет мыть чужие подъезды за гроши, чтобы выжить, для него нет закона?! Вы говорите, в ее утробе — ваша наследница! Так где же вы были, альфа, когда она работала в моем доме и мыла там пол! Почему вы подвергли их такой опасности?! Вы не понесете наказание?! Или закон и плеть тут только для нас?!

Мое сердце остановилось. Воздух вырвался из легких беззвучным криком.

Он знает?

Все головы, как по команде, повернулись к Сириусу, и в глазах старейшин заплясали холодные, оценивающие искры.

Но самый тяжелый, самый мрачный взгляд, полный надвигающейся бури, был у моего брата.

Агастус медленно поднялся, его движения были скованными, будто каждое давалось невероятным усилием. Его кулаки были сжаты так, что кости хрустнули, и этот сухой, жуткий звук эхом разнесся по залу.

— Это… правда? — его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика, отразившись от каменных стен и пронзив самое сердце.

Наступила тишина. Абсолютная, всепоглощающая, более оглушительная, чем взрыв, который привел нас сюда.

И в центре этого вдруг разразившегося молчания, под тяжестью десятков взглядов, был Сириус. Его лицо было непроницаемой маской из бледного мрамора, но я, сидя рядом, почувствовала, как напряглась, налилась свинцом каждая мышца его тела. Как дрогнула его рука, все еще лежавшая на моем колене.