Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ) - Барских Оксана - Страница 9

Предполагал, что я могу не согласиться на его гнусное предложение стать его комнатной собачкой, которая будет беспрекословно выполнять все его приказы, потому не терял времени зря.

Удалил все компрометирующие его сообщения.

Уверена, даже если я переверну содержимое его телефона вверх дном, ничего там не найду. Разве что…

— Вера, — шепчу я, чувствуя першение в горле и горечь от того, что вынуждена втянуть в наши с мужем разборки детей. Вот только вины я больше не чувствую.

Наш развод с Романом не пройдет гладко, и он всеми силами будет пытаться настроить детей против меня, чтобы они выступили единым фронтом, убедив, что это я схожу с ума, а не он — трус и лжец, который не способен признать своих ошибок.

— Мам? Может, скорую вызвать? Ты вся бледная, вдруг что-то случится? — растерянно отзывается Верочка, оглядываясь на брата и сестру.

На отца она не смотрит, неловко отводит от него взгляд. В ее глазах я вижу сомнение, несмотря на то, что в телефоне не было обнаружено никаких переписок.

Меня накрывает облегчением, что хотя бы кто-то из моих детей не смотрит на меня волком, а допускает мысль, что я не сумасшедшая, какой меня пытается выставить Верхоланцев.

— Не нужно скорой, я в порядке, — делаю глоток воды, промачиваю горло. — Вера, тот мальчик, Артем, твой одноклассник, вы еще общаетесь? Ты можешь дать мне его номер?

Вера всегда больше тянулась ко мне, чем к отцу, в отличие от Мел, которой было важно мнение отца. И если Мел всегда в поступках оглядывается на Рому, то вот Вера живет проще и без оглядки. Со старшей сестрой особо не секретничает, делится со мной. Так что о том, что у нее появился парень, знаю в семье только я.

— Да, мам, общаемся, после годовщины я как раз хотела поговорить об этом с тобой и отцом, но… Не уверена, что сейчас это уместно, — тихо говорит Вера и опускает голову.

Мне больно от того, что вся эта грязь обрушивается на нашу семью именно сейчас. Из соц. сетей я уже знаю, что Артем сделал Вере предложение, но всё ждала, когда он придет к нам знакомиться. А теперь… Как же гадко…

— Я чего-то не знаю?! — угрожающе рычит Рома, его нижняя челюсть слегка выпирает. Он обычно это не контролирует, оттого и выглядит зверски, словно вот-вот начнет всё крушить вокруг.

— Ты, Рома, знаешь только то, что ты готов услышать. Всё остальное для тебя либо не имеет значения, либо ты разрушаешь это, не думая о чужих чувствах, — с горечью выплевываю я, не собираясь больше молчать. — И не нужно тут строить из себя обиженного, когда у самого грешки за спиной. Мои дети и я не сделали ничего плохого и предосудительного, так что даже не смей сейчас переводить тему и портить настроение Вере. Если ты думаешь, что раз стер переписку и убедил детей, что ее и не было, что это у меня галлюцинации, то замял тему и решил свою проблему, то ты ошибаешься. Ничего еще не кончено. Всё только начинается.

Я сжимаю в руках его телефон, как главную улику, которую уже не отдам ему. Пусть я сглупила вчера и не сделала скрины или фото, не отправила себе, то сейчас мои мозги работают лучше.

Разум яснеет, и я вспоминаю, что Артем когда-то помог мне с телефоном, когда я случайно удалила несколько важных фотографий. Сказал, что почти всё можно восстановить, если сохранились резервные копии.

Так что сейчас это мой шанс обличить мужа и использовать эти переписки и наверняка существующие фото в суде.

— Отдай-ка мне мой телефон, дорогая, — елейным голосом протягивает Роман, о чем-то догадываясь, и тянет ко мне руку.

Дай волю, он бы схватил меня одной рукой за шею, второй разжимая мой кулак. Но он держит лицо, не хочет терять его при детях, надеется сделать их своими союзниками.

— Не прикасайся ко мне, ничтожество! — шиплю я и отскакиваю, чувствуя, как в груди бесперебойно грохочет сердце.

Слегка кружится голова, но я не могу себе позволить проиграть. Не дам выставить себя идиоткой, которая всё выдумала.

Может, зря я назвала мужа ничтожеством, всё же мне бы тоже хотелось сохранить лицо, но он выходит из себя и резко хватает меня за плечо. То самое. Больное.

— Мамочки, — выдыхаю я, сжимая зубы, Слезы брызжут из глаз, и я зажмуриваюсь, не удержав болезненных стонов и всхлипов.

— Закрой свой лживый рот и отдай мой телефон! Чего тебе надо?! Неужто мало я сделал для тебя, что ты готова выставить меня последним подонком перед детьми? Хочешь развода? Говори, что соврала! Говори!

Он орет, слюна попадает мне на лицо.

Даже вчера он был не таким агрессивным, а сейчас у него будто падает забрало, окончательно обнажая передо мной истинное лицо бессердечного зверя.

Я стою в ступоре, терплю адскую боль, не в силах отстраниться, но вдруг передо мной встает сын, отталкивая отца с такой силой, что тот с грохотом сносит всё со стола и падает на пол.

— Еще раз поднимешь руку на мать, я тебе обе оторву!

Угроза сына звучит хладнокровно.

Он умело контролирует эмоции, а я в этот момент, наоборот, расклеиваюсь и реву. Не то от облегчения, что сын за меня заступился, не то из-за намечающейся истерики, что Рома этого просто так ему не спустит и просто-напросто убьет нас обоих.

Рома вскакивает с пола с таким зверским выражением на лице, что мне становится плохо. Никогда его таким бешеным не видела, даже глазные яблоки, казалось, наливаются кровью.

— Ты, щенок, на отца руку вздумал поднимать?! — цедит сквозь зубы Рома, угрожающе глядя на сына сверху вниз.

Платон всего на пару сантиметров ниже отца, но при этом не такой массивный и жилистый. На его стороне техника, ведь с самого детства мы отдали его на боевое самбо.

— Мальчик должен уметь постоять за себя и семью, — говорил когда-то Роман, не слушая моих возражений, что нашему сыну там руки-ноги переломают.

И вот теперь эта сила обращается против отца.

— Не трогай его, Рома! Ты не в себе. Потом жалеть будешь о содеянном.

Я встаю перед сыном, пытаясь спрятать его за спиной, но ничего не выходит. Он ведь давно уже не малыш, выше меня на полторы головы. Это тоже самое, что пытаться скрыть небоскреб под дождевиком.

Когда Рома хватается рукой за спинку стула, я, наконец, замечаю, как ткань его светлых брюк пропитываются кровью.

— Пап, у тебя кровь! — встревоженно кричит Мелания и кидается к шкафчикам в поисках аптечки.

Вера растерянно хлопает влажными глазами, а затем подлетает к отцу и усаживает его на стул, заставляя закатать штанину. И только я из женщин стою в ступоре, не в силах пошевелиться.

— Роман Станиславович, осколки разбитого графина задели сухожилия, нужно будет зашивать. Я вызываю скорую.

Кирилл из всех ведет себе наиболее хладнокровно, и я ему за это благодарна. Платон же явно чувствует себя виноватым, чуть ли не хвост поджал, и я поглаживаю его по руке, как бы говоря, что он ни в чем не виноват. Просто Роме надо было поменьше руки распускать.

Всё это время Рома смотрит на меня, и впервые я не понимаю, о чем он думает.

Лицо — гранитная маска, глаза — две льдинки.

По коже проходит озноб, и мне становится страшно. Такой взгляд у него обычно бывает, когда он смотрит на конкурентов, которых собирается растоптать.

— Пусть везут меня в областную, — кивает он Кириллу, когда в домофон звонят. Скорая в нашем районе приезжает быстро.

В груди неприятно ноет, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Никогда еще мне не было так плохо, как сейчас. Вижу, как девочки смотрят на Платона с осуждением, поддерживают отца. Я не хотела, чтобы в семье, а уж тем более между детьми был разлад, а получилось так, как вышло.

Романа забирают на скорой, я собираю его вещи, и мы всей семьей едем в больницу. О нашем разводе все как-то быстро забывают, на первый план выходит здоровье отца.

Пока его обследуют и зашивают, я присаживаюсь на скамью и опираюсь затылком о стену.

Кирилл уводит плачущую Мел в приемный покой, чтобы ей дали успокоительное.