Фигляр 2 (СИ) - Джудас Анастасиос - Страница 4

Она поправила волосы. Вдохнула. Глубоко.

— Ладно, Со-мин. Ты улаживала конфликты между людьми, которые считают себя выше бога. Спасала репутации тех, кто давно растерял совесть. Перекраивала расписания, обходя катастрофы, пока все они даже не осознавали, что катастрофа была. Так что да, ты справишься и с этим.

Она поднялась по ступеням крыльца. Дверь отворилась с лёгким скрипом, будто жалуясь гостье на свою старую обязанность.

Интерьер встретил её выверенной строгостью и богатством, в котором всё говорило о статусе и традициях живущих в доме. Лаконичные панели из палисандра с чуть потускневшим блеском лака, старинные вазы на каменных постаментах, ритмичное чередование пустоты и акцентов — всё напоминало: здесь важна не мода, а наследие. Воздух пах властью и временем. И безмолвной иерархией.

Зеркала в полный рост, не для красоты — а чтобы ты видел и знал, кто ты и как выглядишь, прежде чем войдёшь к тем, кто привык смотреть на мир с вершины власти.

Со-мин поймала своё отражение, провела рукой по гладко собранным волосам и тихо вздохнула:

— Сколько ещё нужно дипломов, чтобы меня перестали нагружать подобными поручениями?

Собственно, если Ин-хо уже здесь, то формально — задание выполнено. Галочку поставили. Со-мин даже почувствовала мимолётное облегчение. Осталось «отметиться» у господина Пака и перекинуться парой вежливых слов с этим... субъектом.

Она устроилась в гостиной, опустилась на низкий винтажный диван с твёрдой спинкой и взглядом зацепилась за журнальный столик — из красного дерева, ручная работа, подпись мастера в углу, ещё бы. Место явно кричало «статус».

Со-мин скрестила ноги, достала телефон, проверила уведомления, выключила экран и просто... села ждать.

— Щи-ба-а-аль... — выдохнула она себе под нос, глядя на дверной проём, за которым проходил ужин.

Она сделала глубокий вдох. Ну что ж. Сейчас он, Ин-хо-сси, появится — и снова начнётся цирк. Или драма. Или оба жанра разом.

"Я его знаю всего три дня и уже становлюсь мнительной истеричкой"

Наконец дверь открылась, и появился Пак Гён-хо. Она вскочила, поклонилась, чётко, с нужным углом, как положено. Он кивнул — почти незаметно — и жестом пригласил следовать за ним.

Со-мин уже двинулась вперёд, но… увидела.

Нет. Она увидела.

Его.

Карикатуру. Персонажа буффонады. Удар по вкусу, по нервам, по репутации. Мальчишка, которому всего то нужно было посетить дом уважаемой семьи как человек, без катастроф без этого своего бунтарства. И, конечно, он умудрился провалить даже это.

— Ну что за моджори… — губы не шевелились, но в голове уже бил гневный метроном. — Что я буду говорить Чон-хо-ниму, как я буду оправдываться? Что за ужас на нём надет?

Ин-хо будто услышал её мысли. Сделал шаг вперёд — специально, чтобы она рассмотрела его полностью и получше.

Рубашка — того мутного цвета, какого можно добиться только бесчисленными стирками и ноской несколькими поколениями владельцев. Мятая, похоже её только что отобрали у бродячей собаки. Брюки — смешной длины, мешковатые, сидящие так, будто его в детстве пугали словом "поясница". И апофеоз затрапезности — бумажный пакет из супермаркета. Влажный. Мятый. С драмой.

Со-мин открыла рот, готовясь высказать всё, что накопилось, но застыла.

Глаза.

Разные.

Правый — карий, глубокий, взрослый. Левый — янтарный, дикий, почти звериный. Он повернул лицо левой стороной и смотрел. Прямо. Не мигая.

«Холь, что за…?»

Её слова остались где-то на вдохе.

Она зажмурилась и помотала даже головой пытаясь отогнать наваждение, стоящее перед ней.

— Добрый вечер, Со-мин-сси, — раздался спокойный, даже вежливый голос. Совсем не тот, который она хотела бы сейчас слышать.

Ну всё. Это точно он.

Она распахнула глаза и почти сорвалась:

— Ин-хо! Что у тебя с глазами?

Вежливость сбежала. Босиком. Через чёрный ход. Такой секретаря Со-мин в этом доме ещё не видели.

— С глазами? — он поднял бровь. — Это называется гетерохромия. Очень редкая, между прочим.

Он будто щёлкнул пальцами, отгоняя её панику.

— Но они же были… нормальные! Я же видела!

— Линзы, — пожал плечами он. — Мы же инкогнито ехали. Маскировка. Агент 007 и его куратор, помнишь?

Он усмехнулся. Легко. Как будто они не в доме Паков, а в вагоне метро, проносящемся сквозь ночь.

— А одежда? — выдохнула она сквозь зубы, глядя на его нелепый силуэт. — Это что вообще такое, во что ты вырядился?

Он посмотрел на себя, медленно, как будто оценивая впервые.

— А что? Это винтаж. Апсайкл. Стритстайл. Мода будущего, Со-мин-сси.

— Это. — она ткнула пальцем. — Позор.

— Ну, не твой же, — невозмутимо ответил он. — Это чисто мой перформанс.

И он подмигнул. Янтарным глазом.

Со-мин задыхается от возмущения, но тут раздаётся голос, холодный, как мраморный пол под ногами.

— Молодые люди, вы закончили?

Пак Гён-хо стоит и наблюдает их пикировку, его взгляд — смесь усталости и снисхождения. Со-мин вздрагивает, чувствуя, как кровь отливает от лица. «Щибаль, я всё испортила», — мелькает в голове. Она кланяется, резко, почти механически.

— Простите, Гён-хо-ним, — её голос дрожит, но она старается держать спину прямо. — Я… ошеломлена. Это было… неподобающе.

Пак Гён-хо смотрит на неё, и его губы едва заметно кривятся — не то в улыбке, не то в раздражении.

— Иди домой, Со-мин-а, — говорит он, махнув рукой, как будто отгоняет муху. — И не беспокойся. Ничего не говори Чон-хо. Мы разберёмся. По-семейному.

Он поворачивается к Ин-хо, и его тон становится чуть твёрже.

— Канг Ин-хо, пройдём в кабинет.

Ин-хо кивает, но перед тем, как двинуться, бросает на Со-мин короткий взгляд. Янтарный глаз вспыхивает игривым блеском, а карий — остаётся спокойным, словно наблюдает из тени. Она отворачивается, чувствуя, как горят щёки.

Со-мин хватает сумку, бормоча себе под нос «оммая, что за день», и идёт к выходу. Дверь особняка закрывается за ней с тяжёлым щелчком, Она замирает на секунду, глядя на звёзды, которые едва видны за городским сиянием. «Ин-хо, мичинном, — шепчет она. — Это ещё не конец. Я всё тебе выскажу».

Кабинет встречает Ин-хо как старый зверь — тяжёлым взглядом стен, запахом табака, что оседает на языке. Он стоит у двери, всё ещё в своей нелепой рубашке, мятой, будто её жевала собака, и брюках, которые кричат «я здесь чужой». Но глаза — карий и янтарный — смотрят прямо, без тени смущения. Напротив, в кожаном кресле, Пак Гён-хо — воплощение власти, которую не нужно доказывать. Его пальцы неспешно крутят трубку, движения точные, как механизм часов, что тикают в углу.

Ин-хо оглядывает комнату. Фотографии на стенах — чёрно-белые лица, строгие костюмы, старые здания с вывесками на хангыле. История клана Пак, вырезанная в рамки. На столе — бронзовый подсвечник, коробка «Golden Grass» и конверт, лежащий так, будто он здесь главный. Ин-хо чувствует, как атмосфера давит, но уголок его рта всё равно дёргается в усмешке. «Чинча, — думает он, — отличная сцена из дорамы про чеболей».

Гён-хо набивает трубку табаком из коробки, пальцы двигаются с ленивой уверенностью. Щелчок зажигалки, огонёк вспыхивает, и дым поднимается, серый, как его взгляд. Он делает глубокую затяжку, и кабинет наполняется терпким ароматом. Ин-хо смотрит, не шевелясь, ему нравится ритуал, проделываемый старым патриархом. Ему нравится, как всё выверено, как будто сцена написана кем-то заранее, и каждый знает свою реплику. Он — исключение.

Молчание. Тяжёлое, как стол между ними. Тиканье часов. Гён-хо рассматривает Ин-хо, будто тот — пазл, который нужно собрать или сломать. Ин-хо отвечает взглядом: карий глаз — спокойный, янтарный — дерзкий, как солнечный блик на лезвии.

Наконец Гён-хо выдыхает дым и протягивает конверт. Его движение медленное, но точное и уверенное. Как у человека, который делал это жест десятки раз. Как у того, кто всегда выбирал момент.