Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 3

— Запах, — произнесла она, и голос её был низким, утробным, вибрирующим на грани слышимости, как будто слова прорывались сквозь рычание. — Я знаю этот запах, двуногий. Я чувствовала его в своей больнице, во Владимире, когда искала Ворона. На стенах. В подвалах. В тех местах, где раньше была энергия, а стала пустота.

Она замолчала. Хвост ударил по одеялу — раз, другой, третий — и замер.

— Это запах того, кто забрал их, — закончила Шипа. — Запах врага.

Я стоял неподвижно. Кардиомонитор пищал. Центрифуга плазмафереза гудела. Аппарат ИВЛ вдыхал и выдыхал с механической пунктуальностью. Обычные звуки обычной реанимации. А у меня внутри только что произошло землетрясение.

Архивариус.

Мысли, обрывки мыслей, куски гипотез, которые сталкивались друг с другом, разлетались, рекомбинировались и порождали новые вопросы быстрее, чем я успевал их формулировать.

Величко = Архивариус? Бред? Или не бред?

Я посмотрел на серое лицо на подушке. Леопольд Константинович Величко, магистр, один из виднейших целителей Владимирской губернии, дядя Семёна, человек, которого мы вчера вытаскивали. Человек, чьи сосуды рвались на моих глазах, чья кровь была отравлена патологическим белком, чьё сердце останавливалось дважды за ночь. И на этом человеке метка Архивариуса?

Мозг тут же выстроил цепочку.

Архивариус — мощнейший менталист. Это мы знали. Он создавал ментальные конструкты, управлял людьми на расстоянии, обманывал восприятие, подделывал реальность. Серебряный показывал мне, как это работает: когда менталист такого уровня хочет, чтобы ты видел умирающего, — ты видишь умирающего. Когда он хочет, чтобы Сонар показал амилоидоз, — Сонар показывает амилоидоз. Теоретически. Теоретически он мог создать иллюзию болезни настолько убедительную, что даже я, со всем своим опытом двух миров, купился бы.

Зачем? Проникнуть в Центр. Оказаться внутри, в самом сердце моей крепости, под охраной моей же команды, в двух шагах от людей, которых я защищаю. От Ордынской с её уникальным биокинетическим даром, который Архивариусу мог понадобиться для чего-то невообразимого. От Семёна, через которого можно было давить на меня.

Элегантно. Дьявольски элегантно. Приехать под видом умирающего магистра, заставить меня самого уложить его в палату, подключить к аппаратуре, приставить круглосуточную охрану — и всё это ради того, чтобы никто не заподозрил, что враг уже внутри.

Троянский конь прям.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль немного отрезвила бегущие вразнос мысли.

Стоп. Контраргументы. Без них это все паранойя, а паранойя убивает диагноста вернее, чем некомпетентность.

Болезнь была настоящей. Я видел это своими глазами. Не через Сонар. Кожа, которая рвалась от прикосновения. Сосуды, лопавшиеся под давлением патологического белка. Кровь, густая и мутная, забитая амилоидными фибриллами, которые оседали на фильтре плазмафереза бесформенными хлопьями.

Тарасов ставил подключичный катетер и матерился, потому что вена рассыпалась под иглой. Ордынская держала биокинетический барьер на износ, удерживая ткани от распада. Зиновьева считала показатели, и цифры были реальными, объективными, не зависящими ни от какого ментального воздействия.

Нельзя подделать разрыв вены. Симулировать отложения амилоида в тканях тоже нельзя. А обмануть центрифугу плазмафереза, которая физически, механически отделяет патологический белок от крови так вообще невозможно.

Менталист может обмануть разум, но не может обмануть машину. Центрифуге плевать на иллюзии — она крутится с заданной скоростью и фильтрует то, что есть.

Значит, амилоидоз настоящий. Величко действительно болен. Действительно чуть не умер. И действительно лежит сейчас в медикаментозном сне, пока его организм медленно, неохотно, по клеточке отвоёвывает обратно то, что отнял патологический белок.

Но метка тоже настоящая. Шипа не ошибается в таких вещах. Три века хранительского опыта — это не интуиция, а диагностический инструмент, откалиброванный столетиями.

Вывод? Пока ничего не доказано.

Возможно, на Величко просто след. Шлейф. Тень. Он ведь жил и работал во Владимире, в той самой больнице, хранителем которой была Шипа. В той самой больнице, откуда пропал Ворон, откуда тянулись нити к исчезнувшим духам, откуда воняло Архивариусом, как из открытой канализации.

Величко мог просто пройти мимо. Просто оказаться в неправильном месте в неправильное время и собрать на себя чужой след, как белый халат собирает запах дезинфекции.

А мог и не просто.

Расслабляться нельзя. Выводы делать рано. Данных мало, эмоций много, а эмоции — худший советчик диагноста.

— Куда ведёт этот запах? — спросил я, глядя на Шипу. — Можешь проследить? Определить источник?

Кошка наконец обернулась. Зелёные глаза посмотрели на меня с выражением, в котором кошачье высокомерие боролось с чем-то, подозрительно похожим на досаду.

— Я не ищейка, двуногий, — фыркнула она, и хвост раздражённо дернулся. — Это просто шлейф. Тень. Остаточный след на ауре, как грязь на подошве. Я чувствую его, но он не ведёт никуда. Он просто есть.

— Давно?

— Откуда мне знать — давно? — Шипа переступила лапами на груди Величко, устраиваясь поудобнее, и в этом жесте сквозило профессиональное раздражение часового, которого спрашивают, давно ли враг прошёл через его пост. — На нем по твоему есть таймер? Начался в двенадцать пятьдесят две и держится до сих пор, интенсивность сорок процентов. Так по-твоему?

Да в ней сарказма побольше, чем в Фырке.

Но тогда она подразумевала, что некто или нечто могло действовать ночью, в реанимационном боксе, под носом у дежурной бригады, у камер наблюдения, у всех систем безопасности, которые мы выстроили.

Действовать и не быть замеченным.

Потому что ментальное воздействие невидимо для камер и неслышимо для медсестёр. Оно приходит и уходит, как сквозняк, и единственные, кто его чувствует, — это духи-хранители.

Которых, между прочим, кто-то систематически уничтожает по всему центральному округу. Совпадение? Я не верил в совпадения с тех пор, как попал в этот мир. Здесь совпадения имели привычку оказываться звеньями цепи, которую кто-то тянул из темноты.

Я закрыл глаза и потянулся к Сонару.

Тело Величко проявилось в моём восприятии послойно, как рентгеновский снимок, который проявляют в ванночке с реактивом. Кожа. Подкожная клетчатка. Мышцы. Сосуды — повреждённые, истончённые, но уже с признаками регенерации. Внутренние органы — печень увеличена, селезёнка на грани, почки работают на пределе, но работают. Амилоидные отложения в тканях — всё ещё есть, но меньше, чем вчера. Плазмаферез делает своё дело. Медленно, но верно.

Я углубился дальше. Туда, где физиология граничит с энергетикой. Туда, куда обычный Сонар не заглядывал. А мой нынешний спокойно мог дотянуться.

Никакой активной магии. Никаких ментальных конструктов. Никаких каналов связи, никаких нитей управления, никаких паразитических структур, которые Серебряный описывал, когда рассказывал про механику ментального захвата. Чисто.

Я отключил Сонар и открыл глаза. Виски пульсировали тупой болью, перед глазами плыли цветные пятна — плата за работу на пределе резерва. Шипа смотрела на меня, и в её зелёных глазах я прочёл вопрос, который она не задала вслух: «Ну? Нашёл что-нибудь?»

— Физически — чисто, — сказал я тихо. — Амилоид уходит, ткани восстанавливаются. Активной магии нет.

— Активной магии нет, — повторила Шипа, и в том, как она произнесла это слово, было столько неодобрения, что хватило бы на целый консилиум. — Может там спящая метка — не мёртвая, двуногий. И ты ее не видишь. Кошки тоже спят. А потом просыпаются. И тогда мышам не до смеха.

Философия от трёхсотлетнего призрака. Утешает примерно так же, как диагноз «опухоль, но, возможно, доброкачественная».

Дверь бокса открылась.

Я обернулся. Каждый звук, каждое движение в периферийном зрении теперь проходило через фильтр подозрения, и я ненавидел это ощущение, потому что подозрение — яд для лекаря. Начинаешь подозревать — перестаёшь доверять, перестаёшь доверять — перестаёшь лечить. Но выбора не было.