Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 8

– Как? Неужели эта? – воскликнул Люк, изумленно глядя на массивную шкатулку орехового дерева, инкрустированную бронзой. – Ничего себе, да ведь это целый сундучок! В нее небось все мои рубахи поместились бы!

– Да уж, и она полным-полна всяких бриллиантов, рубинов, жемчугов и изумрудов, – ответила Фиби, не прекращая своего занятия: она развешивала шелковые платья миледи в шкафу. Расправив складки на последнем из них и встряхнув его, она вдруг услышала, как у него в кармане что-то звякнуло.

– Ага! – воскликнула Фиби. – А знаешь, Люк, моя хозяйка в кои-то веки забыла ключи в кармане платья. Так что, если хочешь, я покажу тебе и драгоценности.

– Давай, покажи, я не прочь! – И Люк, встав со стула, взял у нее свечу, а Фиби принялась отпирать шкатулку. Он не мог сдержать сдавленного вопля, увидев посверкивавшие на атласных подушечках украшения. Ему страшно хотелось пощупать их, прикинуть, сколько стоят. Он, похоже, с огромным трудом сдерживался, чтобы не взять хотя бы одно из них и не опустить в карман.

– Что и говорить, Фиби, любая из этих штучек обеспечила бы нас на всю жизнь, – вымолвил он наконец, вертя в своих огромных красных ручищах браслет и не в силах расстаться с ним.

– Ну-ка положи его на место, Люк! Положи его на место немедленно! – скомандовала девушка, испуганно глядя на него. – Как это у тебя только язык поворачивается?

Вздохнув с облегчением, Люк положил браслет на место и продолжил изучать содержимое шкатулки.

– А это что такое? – спросил он вдруг, указывая на бронзовую кнопку на стенке шкатулки, и, не дожидаясь ответа, нажал ее.

Стенки раздвинулись, и выскочил потайной ящичек, оклеенный изнутри пурпурным бархатом.

– Эй, глянь-ка! – крикнул Люк, довольный своим открытием.

Фиби Маркс бросила очередное платье и подошла к туалетному столику.

– Знаешь, я прежде никогда этого не видала, – сказала она. – Интересно, что там такое прячет наша миледи?

Однако внутри не оказалось ничего особенного: ни золота, ни самоцветов, только крохотный вязаный детский башмачок, завернутый в кусок бумаги, и маленький шелковистый белокурый локон, по-видимому, срезанный с головки младенца. Светлые глаза Фиби вспыхнули при виде этих предметов.

– Так вот что она здесь прячет! – пробормотала горничная.

– Порядочную-таки дрянь, надо сказать, – откликнулся ее жених.

Тонкие губы девушки искривила странная улыбка.

– Ты сможешь засвидетельствовать, что именно хранила в своей шкатулке для драгоценностей леди Одли, – сказала она, опуская пакетик в карман платья.

– Господь с тобой, Фиби, уж не собираешься ли ты сдуру украсть эту ерунду? – воскликнул Люк.

– Если уж красть, так, разумеется, не бриллиантовый браслет, что так тебе приглянулся, – ответила она. – А вот теперь, Люк, у тебя наверняка будет собственный паб!

Роберт Одли считался адвокатом. В качестве барристера его имя было занесено в Список адвокатов; в качестве барристера он располагал апартаментами на улице Фиговых деревьев в Темпле; в качестве барристера он уже съел положенное количество обедов, пройдя через испытание, которым любой судейский начинает погоню за славой и удачей. Если все перечисленное выше способно превратить человека в барристера, то Роберт Одли, вне всякого сомнения, барристером был. Но ни разу не вел ни одного дела и никогда даже не пытался получить его – во всяком случае, за последние пять лет, в течение которых его имя красовалось на табличке одного из домов в Темпле. Это был молодой человек лет двадцати семи, привлекательной наружности, ленивый и беззаботный, единственный сын младшего брата сэра Майкла Одли. Благодаря покойному отцу Роберт получал четыреста фунтов в год – и приятели посоветовали ему увеличить этот доход путем вступления в Коллегию адвокатов. Как следует поразмыслив, он решил, что куда большие сложности повлекла бы за собой попытка сопротивляться настойчивым пожеланиям приятелей, чем неимоверное количество обедов и заседаний в Темпле, так что им был избран второй способ существования, и, нимало не смущаясь, он стал называть себя барристером.

Временами, когда стояла особенно теплая погода и Роберт уставал от чрезмерных трудов, состоявших в покуривании немецкой пенковой трубки и почитывании французских романов, он отправлялся на прогулку в сады Темпла и там, полеживая на травке в тени и чуть умерив жаркий румянец на щеках, в расстегнутом воротничке и весьма свободно повязанном голубом шейном платке, он принимался уверять серьезных обитателей садовых скамеек в том, что совершенно загнал себя постоянной сверхурочной работой.

Лукавые завсегдатаи посмеивались, конечно, над этими милыми выдумками, однако сходились во мнении, что Роберт Одли – славный малый, добродушный и остроумный, умеющий пошутить и достаточно беззаботный, чтобы и самому ни к чему не стремиться, и другим не мешать. Впрочем, личностью он был все же незаурядной. Да, он казался не слишком активным и вряд ли способен был продвинуться по службе, однако не мог причинить вреда и червяку. Его квартирка была превращена в приют для бродячих собак, которых он имел привычку подбирать на улице и приводить к себе, а те, будто сразу распознав его характер, охотно шли за ним, выказывая при этом полнейшее расположение и обожание.

Охотничий сезон Роберт всегда проводил в усадьбе Одли – но отнюдь не потому, что он, подобно Нимроду, так уж преуспел в этом занятии; обычно он тихонечко ехал рысцой на коренастенькой рабочей лошадке весьма умеренного темперамента и держался на почтительном расстоянии от прочих всадников, разгоряченных охотой, ибо его лошадке, не хуже чем ему самому, было известно, что нет ничего более неприятного, чем желание быть поблизости от смерти.

Дядя очень любил его, что же касается кузины Алисии, девицы шумливой, хорошенькой и легкомысленной, то и она им отнюдь не пренебрегала. Другим мужчинам, вероятно, могла бы представиться в высшей степени заманчивой попытка воспитать в юной леди, являвшейся единственной наследницей великолепной усадьбы, участливость к себе, но Роберту Одли это и в голову не приходило. Алисия – очень славная девушка, признавал он, веселая, разумная, каких не сыскать и среди тысячи других. Однако большого восторга он перед ней не испытывал; чрезвычайная леность ума мешала ему даже помыслить о том, что девическую привязанность кузины к нему можно было бы обратить в нечто большее. Сомневаюсь, что он вообще имел сколько-нибудь правильное представление о размерах состояния своего дяди, и совершенно уверена, что он никогда даже не пытался строить какие-либо расчеты относительно хотя бы части этого состояния. Так что он не испытал ни удивления, ни раздражения, когда прекрасным весенним утром, примерно за три месяца до описываемых событий, почтальон принес ему извещение о свадьбе сэра Майкла и вместе с ним письмецо от кузины, написанное в порыве сильнейшего гнева, где Алисия сердито рассказывала, что отец ее повенчался с «какой-то восковой куклой», особой не старше собственной падчерицы, «вечно растрепанной и смеющейся без причины» – прошу прощения, но я вынуждена заметить, что враждебное отношение Алисии к леди Одли заставило ее выбрать именно эти выражения для описания прелестных волос и чарующего смеха бывшей Люси Грэхем.

Роберт прочитал гневное послание Алисии, все в помарках и кляксах, однако отреагировал на него более чем спокойно, всего лишь вынув янтарный мундштук своей пенковой трубки изо рта, над которым вились черные усики, и чуть сдвинув темные брови к переносице (между прочим, сие служило у него признаком максимального удивления), а потом твердой рукой швырнул письмо кузины и извещение о свадьбе в мусорную корзину и, отложив трубку, приготовился серьезно обдумать случившееся.

– Я всегда подозревал, что наш старичок еще вполне может жениться снова, – пробормотал он наконец после по крайней мере получасовых ленивых размышлений. – И, разумеется, Алисия с мачехой любят друг друга, как кошка с собакой. Надеюсь, они не станут устраивать скандалы во время охотничьего сезона или говорить друг другу гадости за обедом? Это ведь так дурно для пищеварения.