Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 3

Люси подняла голову и вопросительно посмотрела на хозяйку, отбросив назад пышные вьющиеся волосы удивительной красоты – мягкие, пушистые, воздушные, они образовывали вокруг ее лица некую золотистую ауру, особенно в солнечном свете.

– Что вы хотите этим сказать, дорогая миссис Доусон? – удивилась она и обмакнула кисточку в бледный аквамарин, тщательно пробуя ее на палитре, прежде чем добавить чуть-чуть аквамарина в изображенные на рисунке закатные облака и оттенить линию горизонта.

– Ах, моя дорогая, всего лишь то, что вы легко можете стать леди Одли, хозяйкой старинного поместья.

Люси уронила кисть и отчаянно покраснела до самых корней своих светлых волос, а потом так же резко побледнела.

– Боже, да не волнуйтесь вы так! – ободрила ее супруга доктора. – Вы же знаете, никто не заставит вас идти замуж за сэра Майкла, если вы сами этого не захотите. Конечно, партия великолепная: он один из самых богатых и благородных людей графства. А вы, заняв соответствующее положение в обществе, могли бы сделать людям много добра, однако, как я уже говорила, вам, разумеется, следует руководствоваться лишь собственными чувствами. Я единственно хочу обратить ваше внимание на то, что, если положительное решение для вас неприемлемо, вряд ли стоило бы поощрять внимание к вам сэра Майкла в дальнейшем.

– Поощрять? – пробормотала Люси, как если бы эти слова потрясли ее. – Умоляю вас, миссис Доусон, не говорите так со мною! Мне и в голову не приходило поощрять его. – Она закрыла лицо руками и сидела так несколько минут, думая о чем-то своем. Ее стройную шею всегда украшала узкая черная ленточка, спускавшаяся под платье и чаще всего скрытая высоким воротником, на которой, вероятно, висел либо медальон, либо крестик, а может быть, какой-нибудь амулет, ибо она, забывшись, несколько раз принималась нервно теребить ленточку.

– Я полагаю, миссис Доусон, – проговорила она наконец, – некоторые люди просто родятся несчастными, так что для меня было бы слишком большим счастьем стать леди Одли.

В голосе ее звучала такая горечь, что собеседница поглядела на нее изумленно.

– Это вы-то несчастны, прелесть моя? – воскликнула она. – Да вам грех и говорить такое – ведь вы приносите свет и радость всем, кто вас лишь видит! Просто не представляю, что мы будем делать, если сэр Майкл все-таки украдет вас!

После этого разговора они еще не раз затрагивали в своих беседах тему сэра Майкла, однако Люси более никогда не проявляла так открыто своих чувств, даже когда внимание к ней баронета становилось весьма настойчивым. В семье доктора все безоговорочно считали, что если сэр Майкл все-таки сделает ей предложение, то она это предложение примет. Конечно же, простодушные Доусоны полагали, что для гувернантки, не имеющей за душой ни гроша, было бы просто безумием отказаться от подобной партии.

И вот туманным июньским вечером сэр Майкл, сидя напротив Люси у окна в маленькой студии, воспользовался случаем, ибо семейство доктора в силу каких-то обстоятельств в доме отсутствовало, и заговорил о том, что более всего заставляло трепетать его сердце. Кратко, но весьма пылко он изложил мисс Грэхем суть дела, предложив ей руку и сердце. Держался он трогательно и говорил так, будто молил о снисхождении к себе, старику, со стороны прекрасной молодой девушки. Он точно хотел сказать, что лучше уж пусть она его отвергнет, даже если это и разобьет ему сердце, чем примет его предложение без ответной любви.

– Я полагаю, мисс Грэхем, – мрачно закончил он, – что едва ли существует нечто более греховное, чем брак с нелюбимым мужчиной. Вы же, любовь моя, столь мне дороги, что, какой бы горькой ни была для меня мысль о возможном разочаровании, я не позволил бы вам совершить подобный грех – даже ради моего собственного счастья. Да я никогда и не принял бы ТАКОГО счастья! – заявил он очень серьезно. – Ничего, кроме горя, не принес бы нам брак, заключенный по любым иным мотивам, кроме истинной любви.

Люси не смотрела на него, но вглядывалась в туманный сумрак за окном, где смутно виднелись деревья маленького сада. Баронет пытался понять, что выражает ее лицо, однако ему был виден лишь ее профиль, и он не мог заглянуть ей в глаза. А если б мог, то увидел бы, что они с тоской устремлены в неведомые дали, за пределы окружающего их сумеречного мира.

– Вы слушаете меня, мисс Грэхем? – спросил он.

– Да, – ответила она серьезно, но отнюдь не холодно, ничуть не оскорбленная его пылкими речами.

– И что же вы ответите?

Некоторое время она молча продолжала смотреть на погружавшийся во тьму сад за окном, потом вдруг, в каком-то страстном порыве, повернулась к нему – лицо ее при этом было озарено какой-то удивительной и новой прелестью, светом, который баронет ощутил даже при сгущающейся тьме, – и опустилась перед ним на колени.

– Нет, Люси! Нет, нет! – возбужденно вскричал он. – Не надо, прошу вас!

– Нет, надо! – воскликнула она зазвеневшим от напряжения голосом. Потом продолжала – не слишком громко, но отчеканивая каждое слово: – Боже, как вы добры и благородны! Люблю ли я вас? Сколько женщин, в сотни раз более красивых и благонравных, чем я, готовы были бы от всего сердца полюбить вас! Однако от меня вы просите слишком много. Именно от меня! Вспомните, какова была прежде моя жизнь. С раннего детства я не видела ничего, кроме нищеты. Отец мой был настоящим джентльменом – умный, хорошо воспитанный, красивый, но, увы, бедный. Матушка моя… нет, лучше не вспоминать!.. Нищета, нужда, суды, притеснения, унижения, лишения… Вы… Вы просто не можете себе этого представить, ибо принадлежите к тем, для кого жизнь всегда была легка и беззаботна, и вам невдомек, какие тяготы выпадают на долю таких, как я. Поэтому не требуйте от меня слишком многого. Я, разумеется, не могу не быть заинтересованным лицом и не могу не видеть преимуществ подобного союза. Но я не могу, не могу!..

Ее волнение и страстность явно скрывали нечто более глубокое, таинственное, наполнившее баронета невнятной тревогой. Мисс Грэхем по-прежнему оставалась на полу у его ног, точно забыла подняться; тонкая ткань белого платья не скрывала девичьей прелести ее фигуры, светлые волосы волной ниспадали на плечи, большие голубые глаза светились в сумерках, а руки судорожно сжимали черную ленточку, обвившуюся вокруг шеи, как если бы та душила ее.

– Не требуйте от меня слишком много! – все повторяла она. – Я с детства привыкла быть эгоистичной.

– Ах, Люси, скажите честно: я вам не нравлюсь?

– Вы не нравитесь? О нет!

– Но, может быть, есть кто-то другой? Может быть, вы любите другого?

Она в ответ громко рассмеялась:

– Нет никого в мире, кого я любила бы!

Сэр Майкл был рад ее ответу, однако и сам этот ответ, и ее странный смех смущали его. Он некоторое время молчал, потом с некоторым усилием заговорил снова:

– Хорошо, Люси, я не стану требовать от вас слишком много. Вероятно, я просто старый восторженный дурак, но ведь если я действительно вам не неприятен и если вы никого другого не любите, то я не вижу причин, способных воспрепятствовать нашему с вами счастливому браку. Смею ли я надеяться, что мы договорились, Люси?

– О да!

Баронет поднял ее с пола, обнял и поцеловал в лоб; потом, тихо пожелав ей спокойной ночи, вышел из комнаты, оставив ее одну.

Он, этот старый глупец, ушел так быстро потому, что сердце его переполняли сложные чувства – отнюдь не радость или восторг победы, но скорее что-то вроде разочарования или смутной тоски, давившей на сердце смертной тяжестью. Да, надежда, что жила в нем, теперь умерла – после холодных и честных слов Люси. Теперь с любовным трепетом и робкими восторгами было покончено: как и всякий пожилой мужчина, он должен будет удовлетвориться тем, что с ним вступают в брак по расчету.

Люси медленно поднялась в свою комнатушку под самой крышей, поставила тускло горевшую свечу на комод и уселась на краешек застланной белоснежными простынями постели; лицо ее казалось почти таким же белым и неживым, как свисавшая с окна занавеска.