Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 2

Теперь эпоха правления мисс Алисии миновала. Когда она спрашивала о чем-либо у экономки, та обычно отсылала ее к миледи или же обещала непременно посоветоваться с ней и позже сообщить мисс Алисии решение хозяйки. Так что теперь дочь баронета, бывшая, кстати, превосходной наездницей и неплохой художницей, старалась большую часть времени проводить вне дома, гуляя по зеленым лужайкам и изображая на холсте деревенских детей, пахарей, лошадей и коров – и вообще все, что попадалось живого у нее на пути. На лице Алисии всегда была написана угрюмая решимость ни в коем случае не допускать до себя молодую жену баронета; и сколь бы благожелательной ни старалась быть последняя, она вскоре обнаружила, что преодолеть предубежденность и неприязнь мисс Одли совершенно невозможно, как невозможно и убедить эту испорченную девчонку в том, что новый брак сэра Майкла вовсе не причинил ей ни малейшего ущерба.

Дело в том, что леди Одли, став женой сэра Майкла, сделала столь блистательную партию, что неизбежно навлекла на себя зависть и даже ненависть всех представительниц своего пола. В здешних местах она появилась в качестве гувернантки дочерей мистера Доусона, здешнего врача, жившего неподалеку от Одли-Корт. О ней не было известно ровным счетом ничего. Она приехала из Лондона по объявлению, которое мистер Доусон поместил в газете «Таймс». Прежде нынешняя леди Одли преподавала в школе в Бромптоне, и рекомендации у нее были превосходные, так что почтенному доктору ничего иного и не потребовалось. И вот мисс Люси Грэхем поселилась в его доме. Достоинства ее были столь замечательны и многочисленны, что казалось странным, как это она вообще откликнулась на простое объявление в газете и согласилась на более чем скромное вознаграждение за свои труды. И тем не менее мисс Грэхем выглядела вполне довольной своим положением; она обучала девочек доктора играть на фортепияно сонаты Бетховена и писать натюрморты в духе Крезуика, а по воскресеньям трижды посещала маленькую скромную церквушку, для чего ей приходилось идти через всю деревню, весьма скучную и расположенную в стороне от шумных дорог. Все это она проделывала с удивительным спокойствием и готовностью, как если бы в этом мире не существовало для нее иной, более достойной заботы.

Свидетели единодушно подтверждали это и считали, что частью доброжелательной и тонкой натуры мисс Грэхем являлось стремление быть легкой и приятной в общении со всеми и выглядеть счастливой и довольной при любых обстоятельствах.

Казалось, куда бы она ни шла, она повсюду приносила с собой радость и свет. В хижины бедняков ее лицо заглядывало подобно солнечному зайчику. Она могла провести целых четверть часа в беседе с какой-нибудь старухой и, по всей видимости, получала такое же удовольствие, видя восхищение старой карги, как если бы слышала изысканные комплименты со стороны какого-нибудь маркиза; после же ее ухода (она не делала никаких подарков, поскольку ее ничтожное жалованье не давало ей никаких возможностей проявлять щедрость) старухи буквально таяли от восторга и всячески славили ее привлекательность, красоту и доброту. Хотя и половины подобных восторгов не доставалось, например, жене викария, которая многих из них кормила и одевала. А все потому, что мисс Люси Грэхем обладала тем поистине магическим обаянием, благодаря которому женщина способна приворожить любого одним своим словом, опьянить одной своей улыбкой. Ее любили буквально все. Мальчик, с пылом настоящего рыцаря распахивавший перед ней тяжелую железную калитку, тут же мчался домой к матери, чтобы сообщить, сколь прекрасна мисс Люси и сколь сладок был ее голосок, когда она благодарила его за эту маленькую услугу. Служка в церкви, провожавший ее к скамье, занимаемой семьей доктора; викарий, видевший во время своей простенькой проповеди ее кроткие синие глаза; носильщик с местной железнодорожной станции, иногда доставлявший ей письмо или посылку и всегда абсолютно безвозмездно; сам доктор и его гости; ее ученицы, слуги в доме – да все люди как самого высокого, так и низкого происхождения единодушно заверяли, что Люси Грэхем – самая замечательная девушка на свете.

Возможно, слух о ней достиг и тихой усадьбы Одли, а может быть, то было следствием лицезрения ее хорошенького личика во время воскресной службы, но как бы там ни было, а достоверно известно, что сэр Майкл внезапно почувствовал острое желание познакомиться с гувернанткой мистера Доусона поближе.

Ему достаточно было лишь намекнуть, и почтенный доктор тут же устроил небольшую вечеринку, на которую были приглашены викарий с женой и баронет с дочерью.

Тот тихий вечер и поставил навсегда роковую печать на судьбе сэра Майкла. Он не смог более сопротивляться ласковому обаянию кротких синих глаз, изяществу стройной шеи и гордо посаженной головки, волнующей прелести роскошных кудрей и волшебству грудного нежного голоса – той совершенной гармонии, что лежит в основе всякого женского очарования, а в этой женщине казалась особенно сильной. Да, то была сама Судьба! До этого сэр Майкл никогда не любил. Его брак с матерью Алисии был всего лишь скучной формальной сделкой, призванной удержать поместье во владениях семьи Одли, – не больше. А его чувство к первой супруге тлело жалким, чадящим огоньком, слишком заурядное, чтобы погаснуть самому, и слишком слабое, чтобы сколько-нибудь обжечь. Но сейчас!.. О, то была сама Любовь! Она порождала лихорадку, тоску, мучительное беспокойство и вечное ожидание; сэр Майкл жестоко страдал, опасаясь, что его возраст явится непреодолимой преградой на пути к счастью. Теперь он ненавидел свою седую бороду и страстно мечтал вновь стать молодым и обладать теми же блестящими, черными как вороново крыло волосами и той стройной талией, что и двадцать лет назад. Его бессонные ночи и наполненные грустью дни словно озарялись ярким светом, когда ему выпадал случай невзначай увидеть в окне прелестное лицо мисс Грэхем. Все эти признаки даже слишком ясно указывали, что в свои трезвейшие пятьдесят пять лет сэра Майкла угораздило заболеть той ужасной лихорадкой, что зовется Любовью.

Не думаю, чтобы хоть раз за весь период ухаживаний баронет посмел строить расчеты на безусловной привлекательности собственного финансового и социального положения. Если даже он когда-либо и вспоминал об этих обстоятельствах, то, пожав плечами, тотчас гнал от себя коварные мысли. Ему было бы слишком больно поверить хотя бы на мгновение, что столь прелестная и невинная девица способна польститься на великолепную усадьбу или благородное древнее имя. Нет, его надежды покоились совсем на ином: он считал, что, поскольку вся жизнь мисс Грэхем прошла в бесконечных трудах и финансовой зависимости от нанимателей и поскольку она еще так молода (никто доподлинно не знал, сколько ей лет, но по виду вряд ли можно было дать больше двадцати), она, возможно, еще никогда не испытывала ни к кому сердечной привязанности, а значит, он будет первым достойным претендентом на ее руку и сможет, благодаря нежному вниманию и благородству, безграничной любви и почти отцовской заботливости, попытаться завоевать ее юное сердце и первую робкую любовь. Несомненно, он отдавал себе отчет в том, что невольно предается романтическим и малореальным мечтаниям, однако действительность оказалась к нему весьма благосклонной. Люси Грэхем, как выяснилось, явно не без удовольствия принимала знаки внимания со стороны баронета, однако в ее поведении не было и намека на пустое кокетство, избравшее целью завоевание сердца богатого мужчины. Она так привыкла к всеобщему восхищению, что поведение сэра Майкла не произвело на нее сколько-нибудь значительного впечатления. А сам он уже так давно жил вдовцом, что окружающие расстались с мыслью о каком-либо повторном браке с его стороны. И все-таки в конце концов миссис Доусон не выдержала и затеяла со своей гувернанткой разговор на эту тему. Обе они в этот момент находились в классной комнате; Люси вносила завершающие поправки в акварельные работы своих учениц.

– А знаете, моя дорогая, – сказала миссис Доусон, – мне кажется, вам следует считать себя исключительной счастливицей.