Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 46

Я считал, что дневной спектакль совершенно лишний. Вряд ли вообще кто-то придёт. И, кроме того, опасался, что наша игра превратится в рутину, от которой нам самим станет скучно, мы будем произносить текст, как роботы, машинально, не вкладывая никаких эмоций. Ведь это так трудно постоянно тратить душу. Меня всегда интересовало, как профессиональные артисты справляются с этим.

Но я решил вносить в каждый спектакль незначительные изменения, чтобы самому стало интересно сыграть что-то иначе, импровизировать. На этот раз я предложил Брутцеру сделать другой сцену ареста. На это меня вдохновил фильм, который мы смотрели с Брутцером 1931-го года «Трехгрошовая опера». Теперь в доме терпимости моего персонажа арестовывали не сразу, а он убегал. Вначале я носился по сцене, а за мной гнались констебли. Потом спрыгнул в зал, пробежал по проходу, спрятался за последними рядами кресел. Но потом констебли настигли меня, театрально побили и отвели в наручниках, в тюрьму уже с физиономией, измазанной красной и синей краской, и с оторванным рукавом, пришлось пожертвовать одним пиджаком, что сшила Ксения.

И зрители с интересом следили за моим побегом, оживлялись, и даже как будто хотели, чтобы Мэкхит сбежал.

На самом деле, я ошибался, хотя, на этот раз пришло не так много зрителей, как на генеральную репетицию, но все равно почти весь зал заполнился. Только балкон почти пустовал. Там я заметил всего несколько человек, сидевших у бордюра.

Но мне доставляло удовольствие валять дурака, менять реплики, добавлять что-то ироничное. Хотя чем больше я вживался в своего героя, тем противнее мне становилось. Мэкхит — бандит и подонок до мозга костей. Ни одной положительной черты. Он готов предавать всех — своих друзей-бандитов, женщин, которых соблазняет. Он не раскаивается в тюрьме из-за своих страшных преступлений: грабежей, убийств, изнасилований. То есть абсолютный мерзавец и полная противоположность моему характеру. Но самое страшное и пугающее в этом было то, что мне нравилось перевоплощаться в такого негодяя, я ощущал себя свободным, раскрепощённым, меня не сдерживали никакие законы.

И на эту тему вспомнилась любимая компьютерная игра Postal 2, где персонаж мог убивать, а мог и не убивать всех подряд: жителей городка, где он живёт, полицейских, собак, кошек. Вот собак и кошек я всегда жалел. И старался не трогать. А с людьми доходило до ужасающей кровавой бойни.

И когда я надевал костюм, сшитый руками Ксении, я становился этим обаятельным бандитом. Это заставляло мучиться мыслью, а не живёт ли внутри меня подобный мерзавец, и сдерживает его лишь тонкая внешняя оболочка из порядочности и честности.

Когда пришло время финального зонга, где Мэкхит просит у всех прощения, считая, что скоро умрёт, я вложил в исполнение столько трагичного, что в зале послышались всхлипывания. Черт возьми, зрители сопереживали мне, моему мерзавцу, которому нет пощады за его преступления.

Финал мы сыграли без проблем. Девушки — Жанна, Аня и Ксения вдоволь поплакали над моим телом в гробу. Особенно старалась Ксения, она так гладила меня по голове и страдала, что я ощущал на своих щеках горячие капли. И не мог удержаться от улыбки.

Ну а затем я выскочил из гроба, и под яростную музыку танго сплясал со всеми тремя моими «жёнушками».

И зал опять встретил нас овациями, хотя на этот раз никто не вставал. Но хлопали громко, кричали по-немецки: Perfect! Excellent!

Не знаю, насколько это все было искренним. Но мне это нравилось. Когда аплодисменты стихли, зрители засобирались к выходу. Зал опустел. И я уселся на край сцены, вновь и вновь возвращаясь к нашему шоу, вспоминая особенно интересные моменты.

И тут заметил, что один зритель не ушёл. Он сидел на среднем ряду и по-прежнему не сводил взгляда со сцены, будто ждал меня.

И я, спрыгнув вниз, направился к нему. И опять в желудке заворочался злой колючий ёж, свело спазмом, я подумал, что это критик из какой-нибудь газеты или журнала, сейчас разнесёт нашу белиберду к чёртовой матери, испортит настроение.

Когда подошёл ближе, сумел рассмотреть гостя. Плотный, широкоплечий, с длинным носом, который на конце был чуть приплюснут, узкие, голубые, с пронзительным умным взглядом глаза. Короткая стрижка и отлично сидящий на нем серо-голубой шерстяной костюм в рубчик.

— Guten Tag, was wollten Sie?[26]

— Меня зовут Макс Кляйн, — с чуть заметным акцентом представился он. — Присаживайтесь, герр Туманов. Есть разговор.

— С кем имею дело?

— Я заместитель директора компании «Exquisit». Вы знаете, что это такое?

— Конечно. Ваши лучшие дизайнеры шьют для этих магазинов одежду класса «люкс». Вы хотите нам что-то предложить?

— Nein, — усмехнулся он. — Совсем наоборот. Я хотеть узнать, герр Туманов, кто делать все эти замечательный костюмы для вашего шоу?

— Герр Кляйн, в программке же написано — Ксения Добровольская.

Я ткнул пальцем в сторону буклета с названием «Die Dreigroschenoper», который лежал рядом на кресле.

— Эта фройляйн, которая играла Полли Пичем? — он недоверчиво и даже обидно улыбнулся. — Ну, герр Туманов, я понимать, вы скрывать имя реального…э…э… Kostümbildnerin…

— Костюмера? Нет, герр Кляйн, именно Ксения и сшила все эти костюмы, и что на мне, и что на девочках. И остальных артистах. Мы с ней ездили в магазин вместе, она выбирала ткани. И, кстати, машинку «Veritas» — отличная машинка.

— Что⁈ — его редкие брови взлетели вверх, поднялась линия волос. — Вы хотеть сказать, что dieses Mädchen сама сшить эти костюмы?

Он деликатным, но профессиональным движением взял за полу моего пиджака, отвернул, чтобы увидеть строчку. Покачал головой.

— Я не мочь верить. Простите.

— Но это действительно так. У Ксении есть с собой альбом с набросками — можете убедиться. Она делает все эскизы, потом разрабатывает выкройки. Кроит, шьёт.

И я вспомнил, что сама Ксения переодевалась во время спектакля раза три и все время ее наряд меня восхищал.

— И ей никто не помогать? Ihre Mutter?

— Нет, герр Кляйн. Мать Ксении — врач-терапевт. Она носит одежду, которую шьёт Ксения, но сама этим не занимается.

— Я мочь говорить ваша фройляйн Ксения?

— Конечно! Я сейчас вам ее позову.

Я вернулся на сцену, ушёл в коридор, услышав, как в гримёрке девочек слышны голоса, смех, вскрики.

— А, Олег Николаевич! — на мой стук открыла раскрасневшиеся Жанна. — Проходите!

В гримёрке, раза в два больше моей, столпились все наши артисты.

— Смотрите, Олег Николаевич! — с блестящими от радости глазами воскликнула Аня. — О нашем спектакле в газете напечатали статью, с фотками!

Аня сунула мне газету, волнующе пахнущую типографской краской, на красном фоне красовались буквы: «Junge Welt», орган Свободной немецкой молодёжи ГДР, что-то типа нашего комсомола. На столике перед зеркалами лежала ещё стопка. Я развернул и на третьей странице в разделе «Kultur» нашёл большую статью с фотографиями из нашего спектакля. У меня чуть задрожали руки, когда я начал читать. Но тут же успокоился. Описание нашего шоу оказалось вполне лестным, иногда снисходительным, иногда восхищённым. Но, в общем и целом, статья оказалась положительной. И я выдохнул свободно, но тут же вспомнил, зачем пришёл.

— Ксения, возьми, пожалуйста, свой альбом с эскизами костюмов, там один товарищ хочет поговорить с тобой на эту тему.

Ксения вспорхнула с пуфика, где сидела в своём роскошном «вдовьем» платье к последней сцене, порылась в ящике, вытащив длинный альбом. И мы вернулись в зал.

Рядом с Кляйном я увидел Эльзу и вспомнил, что она хотела свозить меня в какой-то элитный магазин, где бы я мог купить пластинки. На её лице сразу заиграла улыбка, она протянула мне руку, которую я галантно поднёс к своим губам.

— Вы были великолепны, Олег Николаевич, — произнесла она мягким, глубоким голосом, а серо-голубые глаза ее излучали такой свет, что меня бросило в жар. — Я на этот раз наблюдала ваш спектакль с балкона. Потрясающее зрелище. Вы изменили кое-что в спектакле. Это выглядело так свежо. Присаживайтесь. А, Ксения, добрый день. Ты играла замечательно тоже.