Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 39

Я оторопел на мгновение, вспомнил, что Жанна учится в десятом, последнем классе, и она старше всех девушек, и выглядела она уже вовсе не по-девичьи, а как взрослая женщина-соблазнительница.

Ребята переставили декорации, установили вешалку, рядом с ней шикарный диванчик, обтянутым тканью с яркими розами, с гнутыми ножками, спинкой в виде лиры — производство секретного цеха мебельного комбината на Сходне, перетащили в центр стол, за которым уселся наш сутенёр Джекоб — Вова Глебов. Развернув газету с надписью готическим шрифтом: «Berliner Morgenprost», он так, между делом, произнёс свою реплику:

— Сегодня он не придёт. Поминай, как звали.

И тут в круг света вышел я, и повесив на крючок шляпу-федора, расположился на диванчике. Откинувшись на спинку, я разбросал руки по спинке и спокойно сказал:

— Кофе! Кофе, как всегда.

— Почему ты не в Хагейте? — опустив газету, поинтересовался Джекоб.

— Сегодня четверг. Не буду я из-за какой-то чепухи отказываться от своих привычек.

— Чепуха⁈ Это чепуха⁈ — Жанна-Дженни, чуть пританцовывая и что-то напевая, оказалась рядом со мной, держа в руке длинный свиток: — « Именем короля капитану Мэкхиту предъявляется обвинение в троекратном…»

— Брось! — чуть приподнявшись, я выхватил из рук Жанны свиток, швырнул на пол, и Жанна, словно, так и надо было, вдруг присела рядом со мной, положив ногу на ногу, взяла меня за руку:

— Мэк, давай я тебе погадаю, — томно проворковала, и в горле у меня защекотало.

Жанна достала те самые карты Таро, которые я видел в поезде. Надо же, они оказались, очень кстати. Сделав незаметное движение, присела ещё ближе, и я не удержался и обнял ее за талию, она отстраняться не стала. Но быстрым, ловким движением разложила свои цветные картинки на тумбочке, и ее открытые руки изящно порхали передо мной.

«Дальняя дорога? Наследство?», — подал я свою реплику, вглядываясь в разложенный девушкой «кельтский крест». — « Что там ты увидела?»

«Нет уж. Сплошной мрак и мало любви. Потом вот эта карта — коварство женщины. Потом…»

«Стоп. Я бы хотел узнать имя коварной женщины».

«Вижу, что начинается оно на „Д“. И когда зазвонят Вестминстерские колокола, тебе придётся плохо!»

«Черт с ним!» — я смахнул всё карты с тумбочки. Вскочив с диванчика, сделал несколько круговых движение, словно вальсировал. Включилась фонограмма и я спел уже по-настоящему «Балларду сутенёра» со всеми фривольными словами. Схватив Жанну под руки, мы начали зажигательно танцевать танго, и девушка прижималась ко мне, вновь и вновь погружая в облако какого-то потрясающего яркого аромата. Где она только взяла этих духи?

Когда мы остановились, тяжело дыша, я услышал аплодисменты. Брутцер стоял у края сцены и хлопал в ладоши.

— Ну как? — отдышавшись, спросил я. — Так оставим?

— Оставим так. Переделать не успеем. Жаль только у Жанны не подходящее платье.

— Как это? — недовольно фыркнула она, глаза зло сверкнули. — Ксения сшила такое шикарное.

— Да в этом и проблема, Жаннет, — отозвался Брутцер. — Платьице твоё больше подходит для какой-нибудь роскошной вечеринки, а не для борделя.

— Эдуард, бордели тоже разные бывают, — я усмехнулся. — Знаешь, и роскошные тоже.

— Олег, я вижу, ты у нас большой спец по борделям. Но для этой пьесы, для этой ситуации нужно что-то более вульгарное, пошлое. А тут стиль, блеск. Ну ты понял.

Мы продолжали репетировать, но с каждой новой сценой росла нервозность, я ощущал, что час Х приближается и вот-вот перед нами раскроются врата ада — в зрительный зал придут люди, которые совсем не знают, кто мы, у них не будет снисхождения к нашим ошибкам, накладкам, просчётам. И меня то начинал бить озноб, то бросало в жар. Я не мог отключиться от этих мыслей, потому что постоянно в поле зрения видел ряды бархатных кресел и представлял, что оттуда будут скрещиваться взгляды на нас, таких неумелых, неловких.

До семи ещё оставался час, когда Шмидт подал голос. Он так и сидел на первом ряду, внимательно наблюдая нашу репетицию.

— Герр Туманов, сейчас запускать зрители. Вам надо пока уйти.

Мне хотелось бросить ему: каких ещё зрителей? Ну, придёт с десяток, скорее всего из нашей дипломатического корпуса. Но все равно послушался и скомандовал всем отбой:

— Расходимся, отдыхаем.

Я ушёл вместе со всеми в свою гримёрку, устало стащил пиджак, набросил на вешалку. Опустился на мягкий диванчик, прикрыв глаза. В голове крутились отдельные сцены, реплики, музыка. Словно на фотобумаге в ванночке с проявителем, то проявлялась Ксения, то Жанна. То все заслонял Брутцер, наблюдавший за нашими усилиями.

Когда прозвенел звонок, я медленно встал. Сделал дыхательную зарядку, чтобы успокоить колотящееся сердце, натянул пиджак и посмотрелся в зеркало. Пригладил волосы, и вновь увидел бурые брызги на рубашке, но решил, что это даже очень правильно — будто Мэкхит явился с очередного кровавого убийства.

Я вышел на сцену, увидев Брутцера и остальных ребят.

— Посмотри в зал, — сказал он, сузив хитро глаза.

— А что там такое? — сердце неприятно ёкнуло.

Но я подошёл к занавесу и выглянул в щёлку. Насколько я мог видеть — все ряды партера были заняты. На первых рядах балкона тоже волновалось море зрителей. Они рассматривали программки, которые я так и не удосужился посмотреть, переговаривались — гомон, словно тихое шипенье волн, что накатываются на берег.

И тут я словно прыгнул в ледяную воду: занавес разошёлся и во мне включился словно автомат: все мизансцены выстроились в нужном порядке. И я вышел из-за бархатных тяжёлых складок, и под фонограмму начал петь по-немецки «Балладу Мэкки-ножа»:

Уж не знаю, как это получалось — плохо или хорошо. Главное, понял, что задел зал, разбудил зрителей. Когда закончил петь, услышал аплодисменты. Ободрился и дальше все пошло по накатанной. Я не видел глаз, не слышал дыхание зала, но почему-то ощущал, что удалось захватить внимание этих незнакомых мне людей. Они смеялись там, где нужно, аплодировали. И даже свист не сбивал меня с толку, звучал также доброжелательно.

Единственно, что смущало меня, привлекало ненужное внимание — на сцене я заметил человека, который не был одет в театральный костюм, двигался как-то странно, словно прятался. Но мне не удавалось отвлечься от нашего шоу, ведь я не только играл главную роль. Я — дирижировал всем этим оркестром. Если ощущал, что кто-то из наших артистов сбивается, забыл текст, оказывался рядом и подсказывал. У этого странного гостя я не заметил в руках ни ножа, ни пистолета, так что подумал, что это сбежавший Генка.

Пару раз возникла накладки. Отключилось моё устройство, когда должна была звучать фонограмма «Баллады о приятной жизни». Бросив взгляд на тот уголок, где сидел Брутцер, я понял, что моя хреновина зависла — мигал красный огонёк. Спокойно прошёл рядом, тихо шепнув: «выключи и опять включи». Брутцер услышал и кивнул. А я, сделав несколько танцевальных па, присел за синтезатор, стал наяривать музыку, установив режим рояля.

И когда две соперницы: Полли и Люси вышли исполнить свой дуэт, фонограмма включилась, и я смог свободно вздохнуть. А девочки вдоволь порезвились, перекрикивая друг друга.

И вот пришло время финального аккорда, когда моего героя должны повесить, я ждал этого момента, как избавления. После прощания с Полли, Люси и Дженни, Браун и двое наших ребят, изображавших констеблей, потащили меня на тот край сцены, где мрачно высился Г-образный брус с качающейся петлёй. Я встал на табуретку и исполнил свой прощальный зонг, который, кажется, звучал у меня слишком весело. Занавес опустился, и я спрыгнул с табуретки, собираясь лечь в гроб, который притащили наши ребята. Но тут за спиной услышал шум, негромкий скрип, будто кто-то прыгнул на табуретку, с которой я только, что соскочил.