К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 26

Мухин лишь снова кивнул.

— Подобные обстоятельства способны нанести ущерб авторитету власти, — завершил глава. — И потому позволю себе заметить, что столь стремительное ведение ревизии создаёт риск полной дестабилизации управления.

Он закрыл папку и замолчал. Главное он сказал — это ревизия, мол, раскачивает тут лодку, ломая порядок. Алексей Михайлович, слушая это, едва заметно поправил манжету, не поднимая глаз от стола. Казалось, позиция главы прозвучала окончательно и теперь требовала либо прямого возражения, либо столь же аккуратного подтверждения. Именно в эту паузу, выверенную до долей секунды, гласный думы сделал то, чего от него, по-видимому, ждали.

Мухин медленно вышел вперёд и положил на стол папку в тёмном сафьяновом переплёте, а потом услужливо раскрыл её перед Михаилом Аполлоновичем.

— Позволите дополнить, — начал он.

Голощапов чуть заметно кивнул, а остальные чиновники мгновенно расслабились. Кажется, до того они всё ждали, не сцепятся ли эти двое в словесной дуэли, и лихорадочно соображали, куда же тогда деваться им самим.

— Уезд, разумеется, заинтересован в порядке, — продолжил Мухин, перелистывая бумаги. — Дума же, со своей стороны, не может желать ничего иного, кроме спокойствия и устойчивости хозяйственной жизни. Ревизия — без сомнения, дело необходимое и полезное, ибо всякая служба требует проверки и исправления недостатков.

Он так или иначе подтверждал слова главы.

— Однако позволю обратить внимание на хозяйственную сторону вопроса, — добавил Мухин, подняв взгляд от документов. — До торговых людей уже дошли слухи о проверках. Купечество, как вам известно, весьма чувствительно к подобным известиям. Сделки откладываются, поставки задерживаются, а некоторые контракты и вовсе предпочитают не заключать до прояснения обстоятельств.

Гласный произнёс слово «купечество» с подчёркнутым уважением, безмолвно напоминая о силе, которую он здесь и представлял.

— Торговля, господа, не терпит неопределённости. Достаточно одного слуха о возможных затруднениях, чтобы оборот замедлился, а вместе с ним — и поступления в казну.

Ревизор чуть нахмурился, словно хотел что-то возразить, но промолчал. Мухин уже подвёл разговор к той точке, где возражение прозвучало бы как признание собственной ошибки.

Мухин же тем временем преувеличенно горько вздохнул.

— Жалобы, которые мы видим сегодня, — продолжил он, — следует рассматривать не только как указание на нарушения, но и как проявление общего беспокойства. Люди пишут потому, что опасаются последствий, и чем больше тревоги, тем обильнее поток бумаг.

Он слегка развёл руками, словно показывая, как этот поток разрастается сам собой. Из его жеста выходило, что скоро нас накроет с головой.

— Нагрузка легла, прежде всего, на канцелярию. Весь поток документов проходит через управу, и административный центр оказался в положении, когда приходится обрабатывать значительно больше бумаг, чем обычно.

Слова прозвучали без малейшего оттенка обвинения, но я отчётливо увидел, как Голощапов едва заметно сжал губы.

— В результате мы имеем цепочку последствий, — завершил Мухин. — Страх порождает осторожность, осторожность влечет задержки, задержка подписей замедляет решения, а замедление решений рождает… омертвелость всего уездного аппарата.

Мухин замолчал, но это было ещё не всё. Эстафету перенял Голощапов.

— Разумеется, в любом деле возможны некоторые перегибы, — вдруг чуть улыбнулся он. — Нельзя требовать от уезда полной безошибочности, как нельзя ожидать, что всякая служба будет лишена недостатков. Мы не отрицаем существования упущений. Но уже предпринимаются меры к их исправлению, и мы будем продолжать эту работу. Внутренние распоряжения даны, проверка ведомостей начата, и мы намерены довести её до конца в установленном порядке.

— Мы готовы сотрудничать с ревизией, — добавил Мухин, — и готовы устранять выявленные недостатки в полном согласии с предписаниями.

Следом Мухин закрыл свою папку.

— Таким образом, мы желаем лишь одного, — заключил он, — чтобы порядок поддерживался без излишнего шума, который может повредить делу.

Михаил Аполлонович сидел неподвижно, слегка откинувшись на спинку кресла, и его лицо оставалось совершенно спокойным.

Я заметил, как ревизор повернулся к нему, весь обратившись в ожидание, надеясь услышать слова поддержки.

— Скажите, — заговорил Михаил Аполлонович, — какие именно жалобы поступили в последнее время?

— Жалобы различного характера, — ответил Голощапов. — О хозяйственных делах, о поставках, о состоянии некоторых учреждений.

— От кого же они исходят?

Я увидел, как Мухин на мгновение перевёл взгляд на городничего, прежде чем тот ответил:

— От жителей уезда…

— Когда начались первые обращения? Где они фиксируются? В какой книге ведётся запись?

Ефим Александрович пустился в подробные объяснения. Михаил Аполлонович внимательно слушал. А потом, когда тот закончил, задал в лоб самый неприятный вопрос из всех возможных:

— По какой же причине канцелярия работала ночью?

Начались короткое переглядывания, бывшие куда красноречивее любого ответа.

— Так… Михаил Аполлонович, работаем… Возникла необходимость ускорить обработку бумаг, — прошептал глава. — Поток обращений в последние дни, как уже говорилось, значительно возрос.

— Какие именно документы обрабатывались?

Мухин слегка кашлянул, прикрыв рот рукой. Голощапов переступил с ноги на ногу.

— Ведомости и отчёты, — ответил Мухин. — Обычные канцелярские бумаги.

Я заметил, как ревизор подался вперёд, собираясь вмешаться. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но я незаметно коснулся его руки под столом, сжав пальцы ровно настолько, чтобы он понял без слов.

Алексей Михайлович повёл головою, будто до этого просто неудобно сидел, и замолчал. Я почувствовал, как его рука напряглась, но все же осталась неподвижной.

— Документы какого характера? — продолжил Михаил Аполлонович, делая вид, что не заметил паузы и обмена взглядами.

Расспрос он вёл ровно, и не понять, на какую сторону строже смотрит.

— Различные отчёты учреждений, — чуть поморщившись, ответил Голощапов. — Сводные ведомости…

Михаил Аполлонович вздохнул и аккуратно сложил ладони на столешнице.

— Ясно. Благодарю вас за подробный доклад, господа, — сказал он.

Я заметил, как Голощапов мигом расслабился, да и Мухин осторожно выдохнул.

— Отчет принят к сведению, — продолжил Михаил Аполлонович. — При необходимости будут запрошены дополнительные материалы.

— Всегда готовы содействовать, — пискнул Голощапов с вежливым поклоном.

— Будем ждать дальнейших распоряжений, — добавил Мухин, повторив тот же жест с безукоризненной точностью.

Бумаги на столе зашуршали, папки закрылись одна за другой. Сборы оказались удивительно поспешными — никто не желал задерживаться ни на секунду дольше положенного.

Один за другим делегация направилась к двери, снова кланяясь. Мгновение, и чиновники сразу исчезли за порогом. Последний из чиновников прикрыл за собой дверь.

Михаил Аполлонович дождался, когда шаги за дверью утихнут. Потом поднялся из кресла, прошёлся к двери и открыл ее — но не для того, чтобы кого-то позвать, а вполне серьёзно удостоверяясь, что все ушли.

Потом он подошел к окну и, не спеша отдёрнув занавеску, посмотрел во двор. Потом прочистил горло и повернулся к нам.

— Вот теперь можно говорить спокойно, — сказал он.

Михаил Аполлонович вернулся к креслу, сел.

— Запомните прежде всего одно, Алексей, — сказал он, обращаясь к сыну по имени. — Нет уезда без недостатков.

Во взгляде ревизора мелькнуло недоумение, словно услышанное противоречило всему, к чему он готовился с момента приезда.

— Нарушения бывают везде, — вполне серьёзно продолжил Михаил Аполлонович. — Жалобы появляются всегда. Это часть управления, а не его исключение. Всякая служба несовершенна, иначе она перестала бы быть службой.