К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 23

Голощапов и Мухин выступили вперёд одновременно. Они вышли к дороге с одинаковой поспешностью и остановились у самой дверцы экипажа, оба рассчитывая оказаться на расстоянии первого слова.

Голощапов слегка наклонил голову и вытянулся, готовясь к поклону, Мухин же поправил перчатку и сделал еще полшага вперёд, стремясь оказаться еще ближе. Оба прекрасно понимали цену первого впечатления.

Колёса экипажа, наконец, остановились, кучер натянул поводья. Дверца распахнулась, и в ту же секунду Голощапов и Мухин вновь одновременно сделали ещё один шаг вперёд.

— Честь для уезда встречать ваше превосходительство, — выдал Голощапов, наклоняясь.

— Искренне рады вашему прибытию, — Мухин склонился не менее почтительно.

При этом они едва ли не сталкивались плечами, а слова прозвучали почти одновременно и на мгновение наложились друг на друга. Каждый из них боялся уступить даже долю секунды, в которой можно было закрепить за собой право говорить от имени уезда.

Я сдержал ухмылку. Смотрелось всё это комично именно потому, что они этого не осознавали. Потому что считали свои действия единственно верными — и, судя по тому, как на карету глядел стоявший рядом со мной Алексей Михайлович, уже почти пришли к успеху.

Я склонил голову к плечу и чуть улыбнулся, вынуждая и его выровняться и глядеть повеселее.

— Уезд готов представить все сведения и оказать всяческое содействие ревизии, — заверил Голощапов.

— Позвольте заверить, — одновременно добавил Мухин, — что уездное общество прилагает все силы к поддержанию порядка и исправности дел. Мы будем рады предоставить любые документы и объяснения.

Их слова звучали учтиво и размеренно, но эта размеренность была слишком тщательно выверенной, заранее отрепетированной — словно они песни пели, а не разговаривали. Я заметил, как чиновники, стоявшие позади, сразу подхватили заданный тон, и в воздухе зазвучали негромкие одобрительные реплики, поклоны и вежливые уверения, складывающиеся в общий хор согласия.

— Уезд процветает, — сказал кто-то из служащих, склоняясь.

— Все учреждения действуют исправно, — добавил другой.

— Стараемся служить верно и усердно, — произнёс третий.

— Как быстро они нашли общий голос, — заметил Алексей Михайлович, не поворачивая головы.

Мы оба наблюдали за происходящим. Сейчас перед Михаилом Аполлоновичем искусно создавался первый и самый важный образ уезда, который должен увидеть центр.

Наконец, сам Михаил Аполлонович неторопливо поднялся со скамьи. Он был высок и сухощав, с аккуратно подстриженной седой бородой и внимательным взглядом. Даже в дороге он оставался безукоризненно собран: сюртук сидел без единой складки.

— Господа, дорога моя была неблизкой, — заговорил он, — и потому прошу простить, если до вечера я не стану злоупотреблять вашим вниманием.

Голощапов мгновенно улыбнулся своей привычной, тщательно выверенной улыбкой хозяина города. Однако я успел заметить, как эта улыбка на долю мгновения запоздала, будто главе понадобилось время, чтобы понять, куда именно повернёт разговор.

— Мы искренне надеялись, Михаил Аполлонович, что вы позволите нам устроить для вас небольшой ужин, — мягко начал он, разводя руками в жесте гостеприимства. — Уезд счёл бы за честь…

— Уезд окажет мне гораздо большую честь, — перебил его Михаил Аполлонович, даже не меняя выражения лица, — если займётся делом.

Мухин дёрнул бровями и поспешно подхватил разговор, словно пытаясь сгладить возникшую неловкость.

— Разумеется, разумеется, служебные заботы прежде всего, — заверил он торопливо и с лёгким поклоном. — Однако, быть может, вам будет удобнее отдохнуть с дороги, а уже завтра…

Михаил Аполлонович повернул голову к нему и окатил таким взглядом, что слова Мухина оборвались сами собой.

— Отдыхать я намерен в гостинице, — сказал он. — А сегодня же вечером мы соберёмся в уездной управе и заслушаем доклады о действительном положении дел.

Я краем глаза заметил, как Голощапов побледнел. Мухин, к которому пока что и обращался Лютов-старший, дёрнул подбородком, его губы на миг сжались в тонкую линию, прежде чем он снова заставил себя улыбнуться.

— Сегодня же… вечером? — переспросил Голощапов осторожно, надеясь, что ослышался.

— Именно сегодня, — подтвердил Михаил Аполлонович. — Дорога утомляет, но не настолько, чтобы откладывать самоё суть приезда, то есть службу. Я намерен сейчас же отправиться в гостиницу, а к вечеру прошу присутствующих господ обеспечить присутствие всех должностных лиц, чьи отчёты относятся к управлению уездом.

Просьба в устах этого человека звучала как приказ. Мухин поклонился первым.

— Без сомнения, всё будет подготовлено, — поспешно заверил он.

Голощапов поклонился следом.

— Уездная управа будет готова принять вас, Михаил Аполлонович, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Все необходимые бумаги будут собраны.

Я поймал себя на том, что внимательно наблюдаю за их лицами. Эта встреча должна была быть торжеством их замысла, но стала не праздничной, а короткой и опасной.

Михаил Аполлонович же лишь коротко кивнул, завершая разговор.

— Благодарю, господа. До вечера.

На этом он направился к новому экипажу, поджидавшему его чуть поодаль. Голощапов, едва не подпрыгнув на месте, оббежал высокого гостя. Он остановился у экипажа и протянул руку к дверце, явно желая сопровождать Михаила Аполлоновича до гостиницы. Но гость остановился у подножки и медленно покачал головой.

— Благодарю, господа, однако в дороге я предпочитаю тишину. Работа предстоит большая и важная, думаю, вы с этим согласны.

Он уже заметил чуть ранее Алексея и повернулся к нему.

— Прошу, — отец кивком предложил сыну присоединиться к поездке.

Рука Голощапова так и остановилась на полпути к дверце, и на лице главы мелькнула растерянность, которую он поспешил скрыть поклоном.

— Разумеется, — прошептал он с натянутой улыбкой. — Как вам будет угодно.

Мухин поклонился прямо оттуда, где и стоял, и быстро отвёл взгляд, будто не желал встречаться глазами ни с кем из нас.

Лютов кивнул мне, и мы вместе поднялись в экипаж, дверца мягко захлопнулась. Шорох улицы остался снаружи, вместе с поклонами, улыбками и осторожной вежливостью — всем тем, что окружало нас со всех сторон.

Михаил Аполлонович тут же снял перчатки и аккуратно сложил их на коленях, затем на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным мыслям.

— Где бы я ни появлялся, — сказал он, не открывая глаз, — меня встречают одинаково радушно. Ужины, поклоны, заверения в преданности и усердии. Всё неизменно.

Алексей Михайлович молчал, внимательно слушая. Румянец уже схлынул, и теперь, в тени кареты, он казался бледным, но держался хорошо.

— И всякий раз, — продолжил Михаил Аполлонович, — я готов биться об заклад, что каждый из этих господ в глубине души желает мне одного: чтобы я поскорее уехал и больше не возвращался.

Мужчина открыл глаза и посмотрел на сына с лёгкой усмешкой.

— Запомни, Алексей: чем приветливее встреча, тем меньше в ней искренности.

Ревизор чуть кивнул, и в его лице мелькнуло напряжение.

Михаила Аполлонович же постучал тростью по полу экипажа.

— Трогай, — сказал он кучеру через окошко.

Экипаж мягко качнулся, колёса скрипнули, и мы тронулись с места, оставляя позади чиновников, стоявших на дороге и смотревших вслед, пока улица не скрыла их за поворотом.

Экипаж катился по неровной мостовой, и несколько минут внутри повисла тишина. Сквозь небольшое окошко пробивался рассеянный дневной свет, колёса равномерно постукивали по камню.

Михаил Аполлонович сидел напротив сына, держа трость на коленях, и между ними ясно чувствовалось напряжение. Нет, они не были врагами, но что-то давнее мешало им поговорить спокойно и сердечно.

Наконец, Лютов-старший слегка улыбнулся, и его улыбка оказалась неожиданно тёплой, на мгновение вернув его из служебной роли к роли отца.

— Рад тебя видеть, Алексей. Признаться, давно ждал случая убедиться собственными глазами, как ты справляешься.