Бык - Кашин Олег Владимирович - Страница 3

А в городе прямо напротив администрации — музей, и куда еще идти гостю, пересек площадь, зашел, заплатил за билет, медленно бродил по пустым залам. Музей — историко-художественный, то есть вперемешку и свидетельства славного прошлого начиная как раз с Георгия Всеволодовича, как будто утонувшего вместе с Китежем, и заканчивая обломками украинских беспилотников в соответствующей экспозиции, — и два зала с живописью, несколько икон, неожиданный Венецианов, несколько «неизвестных художников» из каких-то, видимо, усадеб, этюд Сурикова и много-много советского — рыбаки, колхозники, железнодорожники и несколько старух в избах. Вернулся к иконам, встал перед Николаем Чудотворцем с отбитым краешком, вспомнил, как молился на войне — и тут голос сзади справа:

— Икон было больше, но епархия много забрала. Мы ничего возразить не смогли, но до сих пор жалко.

Гаврилов оглянулся. Симпатичная блондинка лет тридцати. Протянула руку:

— Валентина, я директор музея. А вы наш новый замглавы, да?

Он засмеялся. В маленьких городах слухи распространяются невероятно быстро. Улыбнулся смущенно — «Время героев», — она ойкнула, и он испугался, что военный опыт для его репутации может быть вредным, опасным. А Валентина взяла его под локоть — пойдемте, мол, у нас про вас экспозиция есть, — и повела в тот зал с беспилотниками, в котором он уже был, но сознаваться в этом он не стал, ему приятно было, что его куда-то ведут, что-то показывают. Женщина щебетала, и он улавливал только какие-то неприятно знакомые слова — Волноваха, прилет, располага, лесополка, — удивляясь, как странно они звучат, будучи произносимы этим приятным женским голосом. Она вдруг затихла, и он повернулся к ней, встретил взгляд, как будто ждущий ответа на не услышанный им вопрос. Переспросил, почему-то волнуясь:

— Что?

— Я говорю, очень здорово, что мы с вами подружились, — повторила она, и Гаврилов улыбнулся — да, конечно, здорово.

На первое свидание позвал ее через неделю. Сидели в кофейне, она болтала о чем-то музейном, а он почему-то чувствовал себя совсем деревянным, пытался что-то рассказывать про войну, сбивался, краснел, даже сказал — «но в жизни я интересней, поверьте», — а потом посмотрел на часы — совещание у главы, пора. Вышли вместе, хотел пожать ей на прощание руку, а она посмотрела в глаза сверху вниз, и вдруг обняла и поцеловала. Посреди улицы стояли и целовались на виду у прохожих — он не помнит сколько, но долго. На совещание опоздал. Свадьбу сыграли тихо, но все, кто надо, пришли. Жизнь сама собой делалась как будто счастливой.

(1976)

Кепка, красная рубаха под кожаным пиджаком, в руке фанерный чемодан — какая-то, по виду, студентка в тамбуре от него шарахнулась, видимо, правду говорят, что у таких, как он, на лице написано — откуда. Ну и пусть, плевать, не испортит счастливого дня. Спрыгнул на перрон станции Торфопродукт — ни души, тихо, светло, — спустился на соседние рельсы, перешел наискосок через пути и дальше на дорогу, полчаса ходьбы, он помнит, и он спешит. По пути притормозил у трех березок, росших при дороге, улыбнулся им — Привет, подружки! — и зашагал еще быстрее навстречу дому, навстречу отцу.

Через полчаса радостную улыбку стер с лица навесной замок на доме — что за шутки? Огляделся, заметил сгорбившуюся в огороде соседку:

— Теть Нюра, а отец что, на выезде?

Женщина разогнула спину, вгляделась. Вытерла руки о подол, пошла ему навстречу, молча, но он уже понял.

— Генка, ты? Так помер отец-то, года два уже как помер, схоронили давно, — и замолчала, так и теребя подол.

Года два, значит. А его не было — восемь. По глупости, по молодости, но если бы не носил с собой ножа, зарезали бы тогда его самого. Танцы, драка, а тот, которому он проткнул печень, оказался непростой — комсомолец, отличник, и родители какие-то серьезные, так что тут и не рыпайся, отбудешь от звонка до звонка. Он и не рыпался, да и сиделось — нормально. Рукастый, тихий, но и с характером, где на него сядешь, там и слезешь, в лагере определили в гараж, чинил машины, спины при этом не гнул, люди уважали, ну и пролетело восемь лет как один день. Домой не писал, было не то чтобы стыдно, а просто — зачем. Отец ведь и сам лагерник, все знает, два срока при Сталине, и еще у немцев, не совсем лагерь, но угнали на работы, тоже не сахар. И вот не случилось больше увидеться, замок на двери и дом, уже понятно, нежилой.

Соседка тем временем вернулась с ключом, повозилась в замке, сняла, протянула ему — и ключ, и замок. Зашли вместе. Запах пыли и подгнивших досок, вот уж родное пепелище. Молчали. Он не заметил в тетинюриной руке маленькую бутылку, заткнутую бумагой, а она поставила ее уже на стол, полезла в буфет, выставила две рюмочки, подула в каждую — не так и пыльно, налила — Помянем.

Выпили. Геннадий осматривался в доме — все как было, только…

— Теть Нюра, а где ж картины? — спросил скорее равнодушно, потому что куда ему те картины, просто странно — висели всю жизнь, а теперь нет, хотя кто на них позарится, это ведь даже и не не живопись, а как правильно назвать — он подавил внезапную улыбку, когда мысленно проговорил где-то услышанное — абс-тра-кци-онь-изьм!

— Картины-то я отдала, — так же равнодушно ответила соседка. — Куда их девать-то, приехал человек, отдала.

Геннадий присел на табуретку, повел рукой в воздухе:

— Ну я понимаю, ты вообще бери, что тебе надо.

— Да мне-то чего, — тетя Нюра на чужое зариться не привыкла. Встала, полезла куда-то за печь, — вот это тебе, наверное, нужно.

Геннадий вывалил на стол содержимое конверта. Отцовская справка о реабилитации, свидетельство о браке, свидетельство о его, Геннадия, рождении тридцать девять лет назад, и два свидетельства о смерти — пожелтевшее, старое, материно, она умерла родами, Геннадий ее и не знал, и совсем почти свежее, отцовское. Лысенко Василий Александрович.

— Василий оказался, не Женя, я не знала, — прокомментировала тетя Нюра. Геннадий промолчал — он тоже не знал.

Гаврилова разбудили — чья-то жесткая и очень смуглая рука потрясла его за плечо, он вскрикнул, как от неприятного сна, открыл глаза и увидел эту руку, которая, очевидно, собиралась похлопать его и по щекам, чтобы уже наверняка.

— Эй, — возмутился Гаврилов. Рука опустилась, и теперь на министра смотрели глаза — карие, внимательные, злые.

— Здорово, — проворчал Геннадий. — Это я у тебя в гостях? А ты кто, расскажи, — хотел помахать рукой, но наручник впился в запястье. Забыл, что прикован.

Вошедший сделал шаг назад. Гаврилов зажмурился — гость (или, правильнее, хозяин) теперь не прикрывал собой лампу на потолке, а свет был яркий.

— Я Шурик, — быстрый смешок. — Вообще Мухтарали, но все называют Шурик. Работник тут, ничего не знаю. Покушать тебе принес, — показал пальцем, и Гаврилов заметил тарелку с макаронами прямо на кровати, в ногах. — Ты чего хочешь?

— Пить хочу, — Гаврилов приподнялся на одном локте. Шурик поднял с пола большую бутылку минералки с газом, отвинтил крышку — на, пей.

Макароны были липкие и несоленые, но есть действительно хотелось, Гаврилов проглотил все, что было в тарелке, и Шурик перехватил ее жестом заправского официанта — подрабатывает в кафе? Стоит, смотрит на Гаврилова, ничего не говорит.

— Ну где я хотя бы? Город скажи, — Гаврилов уже покрутил головой, но шторы были такие плотные, что даже не поймешь, день там или ночь.

— Ты в плену у меня, — ответил Шурик. — У нас. Вечером старший придет, объяснит. Мы так работаем: его туша, мои глаза и уши, понимаешь?

Развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

И кажется, Гаврилов опять заснул, потому что в комнате теперь было темно, но из открытой двери шел свет, загораживаемый массивной фигурой какого-то нового человека. Приморгался, увидел —мужик сильно старше предыдущего, мордатый, седой, на вид тоже кто-то восточный, узбек, видимо. Стоит, молчит.