Лекарь из другого мира (СИ) - Абрамова Маргарита - Страница 1

АЛЕКСАНДР

— Саш, ну хватит… Ты сделал все, что мог… — ее голос звучал тихо, едва преодолевая мерное гудение медицинской аппаратуры в комнате. Но для меня он был оглушительно громким и пронзительным. Каждое ее слово отзывалось в висках тупой болью, заставляя сжиматься сердце в ледяном комке бессилия.

Нет, я не сдамся. Все не может закончиться так. Не для этого я ночами сидел над учебниками, проходил через все круги ада в ординатуре, учился столько лет, чтобы теперь, в самый важный момент, просто беспомощно смотреть, как твоя любимая женщина умирает. Чтобы чувствовать, как песок времени утекает сквозь пальцы, а ты, человек в белом халате, символ надежды, не можешь ничего сделать. Эта мысль была ядовитее самой болезни, она разъедала изнутри.

Нет. Я всегда верил в медицину. Как бы банально ни звучало, я пошел на врача, чтобы помогать людям. Чувствовать себя причастным, нужным, настоящим, а не пустым пятном…

— Посмотри на меня. Послушай… — она протянула медленно руку ко мне.

— Ты говоришь так, будто сдалась, — наконец, оторвал взор от белоснежной простыни и столкнулся с ее взглядом. Он действительно был потухшим, бездонным и спокойным. Не тем горящим и жизнерадостным, который мог растопить лед даже в самую хмурую стужу. И это было самое страшное — видеть, как яркое пламя ее души медленно угасает. Несмотря на детство, в котором было больше боли, чем радости, она не ожесточилась, а смогла двигаться дальше.

— Я люблю тебя, Саш, но… это конец… Ты должен это принять, — ее рука, легкая и почти невесомая, коснулась моей щеки, — Давай мы просто проживем эти дни… Вместе. Без борьбы. Без надежд, которые рвут сердце. Просто будем.

— Нет, не конец… — я резко вскочил со стула, с которым, казалось, сросся в последние бессонные недели.

— Саша… Ты должен пообещать мне…

— Ты тоже обещала, что будешь бороться до конца, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел. Не хотел ругаться, не хотел добавлять ей боли, но в груди скопилась целая вселенная из горечи, страха и ярости, и она рвалась наружу, обжигая все на своем пути.

— Я боролась. До самого конца. А теперь мой конец наступил, — она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, — Ты должен жить дальше. Полноценно. А мне — позволить спокойно уйти, зная, что ты справишься. Что твоя жизнь не остановится вместе со мной. Что ты снова будешь смеяться, любить этот мир… и, может быть, однажды кого-то полюбишь.

Как она может такое говорить? Какая жизнь без нее? Без ее смеха на кухне по утрам, без ее споров о книгах, без ее умения видеть красоту в самых простых вещах? Мы нашли друг друга среди миллиардов людей, две одинокие души, создавшие свой мир. Я не отдам ее даже самой смерти!

— Лесь… Я скоро вернусь… — взял с тумбочки свои очки, нацепляя их.

— Саша… — в ее глазах мелькнула тревога, последняя искорка того прежнего огня.

Но я уже не мог этого слушать. Не мог смириться. Вылетел прочь к ее лечащему врачу.

— Евгений Семенович, вы же говорили, что есть еще время! — я ворвался в его кабинет, не стучась. Мой голос дрожал, срывался на хрип, — Вы говорили о новых протоколах, об экспериментальной терапии!

— Сан Саныч… — он говорил этим особенным, отечески-сочувствующим тоном, который выводил меня из себя больше, чем прямая критика. Тоном человека, который уже тысячу раз видел такое отчаяние и знал, чем оно всегда заканчивается, — Ты же сам, как врач, все прекрасно понимаешь… Четвертая стадия. Метастазы. Мы выжали из возможностей современной науки все, до последней капли. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал безжалостно-честным, — Шансы были очень низкие с самого начала. Мы сделали все, что могли. Теперь… теперь нужно сделать все, чтобы ей не было больно. И чтобы ты не сломался.

Я смотрел на Евгения Семеновича и видел всех нас — умных, компетентных и обученных со спокойствием, таким профессиональным сожалением произносить приговор. Здесь не было места для чуда, потому что чудеса — ненаучны.

— Евгений Семенович, — мой голос нашел какую-то новую, низкую и хриплую ноту, лишенную прежней истерики, — Ваша медицина говорит «все». Моя — еще только начинается. Ваша ограничена клиническими случаями. Моя — одним-единственным. Она оперирует шансами. Я буду биться за сто процентов, которые равны ей. Простите.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Не из бравады. А потому что в тот момент между нами пролегла не просто разность мнений, а настоящая пропасть. Он остался в мире, где медицина — это служанка неизбежного. Я шагнул в пустоту, где медицина — или, вернее, моя воля — должна была стать творцом невозможного.

И единственной моей верой в этом новом, пугающем мире, оставался я сам. Со своей яростью. Со своей болью. Со своей беспредельной, нерациональной, разрушительной любовью.

Я всегда верил в традиционную медицину, но, похоже, верить можно только в себя.

Вера в нее была моим фундаментом, моей религией. Я презирал шарлатанов, продающих «панацеи» отчаявшимся.

Но что делать, когда медицина становится просто высокотехнологичным сопровождением к заранее известному финалу. Весь этот безупречный карточный домик моей веры рассыпался перед одним-единственным взглядом Олеси. Взглядом, в котором не было страха перед диагнозом, а была лишь усталость от самой борьбы, которую навязывала ей система, частью которой я являлся.

Вера в себя… Что это значит для врача? Это бунт. Это признание, что за пределами учебников и протоколов существует неизведанная территория чужой, уникальной жизни. И, возможно, единственная сила, способная на нее повлиять. Не абстрактная медицина, а конкретная, способная повлиять на нежелание одного человека смириться, и, конечно, окружающая его поддержка.

Мы все еще вместе, и я не собираюсь просто отпускать руки. Олеся просто устала. Кризисы случаются у всех. Это один из этапов. ЭТО НЕ КОНЕЦ!

Уверен, что я могу еще повлиять. Пусть скажут хоть тысячу слов, что я ошибаюсь.

У меня есть право не слушать разумные доводы, потому что слушать их — значит согласиться с ее уходом.

Моя вера в себя была слепой и отчаянной. Она не опиралась на знания, а отталкивалась от них. Это была вера еретика, сжигающего храм, в котором он когда-то молился, лишь бы получить хоть немного тепла для того, кто замерзает.

Но разве можно винить их.

Я всегда избегал этого, потому и выбрал специальность, где не нужно сообщать о смертях. Нейрореабилитолог. Я шел не в онкологию, не в паллиатив, где врачу приходится быть проводником в самую тьму. Я выбрал светлую сторону медицины — реабилитацию, когда в игру вступает борьба за качество жизни.

Борьба, которая начинается после того, как главная битва, казалось бы, выиграна или проиграна. Восстановление нейронных связей, возвращение мышцам памяти о движении, помощь мозгу, пережившему катастрофу, снова собрать рассыпавшийся пазл личности. Это медицина созидания, а не замедленного прощания. Я работал с надеждой, с видимым прогрессом, с благодарностью в глазах пациентов и их родных.

И именно в реабилитации я близко столкнулся с методами, которые теперь, в отчаянии, казались мне последней соломинкой. Низкочастотные токи для стимуляции мышц, предотвращения атрофии. Микрополяризация для активации коры головного мозга. Все это были инструменты с недоказанной в онкологии эффективностью, побочными эффектами, массой противопоказаний. Для моего врачебного разума они были тупиковой ветвью в случае Олеси. Игрушками. Но для моего отчаявшегося сердца они стали символом действия. Любого действия.

Вернувшись к ее палате, я остановился у двери, глядя на нее сквозь стеклянное окошко. Она лежала неподвижно, и лишь слабый подъем грудной клетки выдавал жизнь. И тут меня осенило с ужасающей ясностью. Я хотел бороться за ее жизнь, но что, если борьба уже окончена на том поле, где я привык сражаться? Что, если Евгений Семенович прав, и время лечить опухоль ушло? Но время что-то делать — еще нет.