Где падают звезды - Сапен-Дефур Седрик - Страница 4

Мы в долине. Долина никогда не бывает унылой, мы пересекаем ее до и после вершин, с предвкушением по пути туда, с воспоминаниями на обратном, и спим измотанные на ее сочной траве. Там всегда найдется ручей, чтобы убаюкать нас, и муха, чтобы разбудить. Небо прояснилось, нисходящий ветерок утих, все хорошо. Здесь прохладно ровно настолько, насколько нужно, роскошные ночи на высоте тысяча семьсот метров над уровнем моря. Мы ставим велосипеды к деревянному забору альпийского домика. Встречаем фермера, дойка коров окончена, это его время, время труженика. Мы обмениваемся парой слов, он видит нас уже не в первый раз; в первый мы киваем друг другу, второй – машем рукой, третий – разговариваем, а в четвертый будем пить.

Скоро его ферма превратится в постоялый двор, его жена продолжит дело и будет принимать путников на обед, их любовь переплетается. Пиво, канедерли, штрудель и сиеста. Мы там будем. Для этого полета мы могли бы приземлиться в двух шагах от фургона, но мы ссылаемся на наличие велосипедов и располагаемся на поле, граничащем с постоялым двором, и всего в нескольких метрах от полудня. Мы снова встретим эту девушку, с цветком в соломенных волосах, это соседка, она помогает с обслуживанием, и это заполняет ее долгие летние дни и карманы шорт бермудов. У нее такие ясные глаза, что в них отражается все, о чем она молчит. Думаю, мы ей нравимся, она кладет нам три шарика мороженого и разговаривает, не застегивая босоножки. Мы до сих пор так и не спросили ее имени, мы не в курсе, принято ли это здесь, но от нее мы знаем, что ее мечта – летать. И завести собаку, настоящую, только для себя, а не для коров.

Мы отправляемся в путь. Еще добрый час по мягкой тропе, по лесу, затем по большим лугам, и мы будем на перевале, наконец-то на вершине.

Когда в горах погибали мои друзья, я не мог отделаться от мысли: чувствовали ли они, проснувшись утром, что умрут? Шептал ли им это ветер в деревьях, чуяла ли земля их конец? Ярче ли они ощущали счастье в тот день? Или страх?

Всезнающие говорят, что нет, мы ничего не предвидим. Они правы. И это к лучшему.

Иначе мы бы не жили.

Этой ночью ты не умерла. Мне бы позвонили. Ты умрешь в другой раз.

Я установил телефон на максимальную громкость, прижал его к подушке. Чтобы быть еще увереннее, я не сомкнул глаз.

Говорят ли «завтра», если не спал всю ночь? Да. Ибо луна и солнце отмеряют время для всех существ на Земле. Танцуют ли они, мечтают или плачут. И нужно уходить, и нужно убегать; необходимо, чтобы сегодняшний день стал вчерашним. Желать, чтобы время шло, не всегда значит его оскорблять. Но молиться, чтобы оно длилось.

Большую часть ночи я смотрел настольный теннис на компьютере. Это были Европейские игры. Я о них не слышал, должно быть, кто-то, кто хотел меня отвлечь, придумал их вчера. Шведы выиграли парный разряд, они казались довольными, а я плакал. Если я закрывал экран, тревога нарастала, и ничто не могло ее унять. Я боялся, что взорвусь, и мне нужно было это повторяющееся зрелище, в котором, казалось бы, ничто из реальной жизни не поставлено на карту. Безусловно, я пробовал читать, но я воспринимаю чтение слишком близко к сердцу. А когда становилось совсем невмоготу, я выходил гулять на больничную парковку, среди других напуганных людей, живущих ночью.

Жан-Мишель звонил трижды. Около полуночи, в три утра и в шесть. Накануне вечером я сам ему позвонил и сообщил. Без тени сомнения. Не решаться предупредить друга – это кокетство, когда собираешься переезжать или когда страдаешь от любви. Но когда к тебе подкрадывается смерть, делаешь это не раздумывая, первым делом. Он сразу снял трубку и радостно произнес: «Привет, дружище», он как раз завязывал галстук, на заднем фоне звучали ликующие возгласы со свадьбы в Испании. Он выпалил: «Черт возьми, не может быть», но тут же поправился, ведь это была правда. Я настойчиво попросил его в полной мере насладиться этой праздничной ночью и потанцевать за нас. Я уверен, что он так и сделал, вокруг него смеялись живые люди, у них были свои радости и горести, и ими нельзя было пренебрегать. Если присоединишься к печальной процессии, чем это поможет? Он и Дельфина думали о нас, и этого было достаточно, быть любимым может быть достаточно. Каждые три часа он проверял, что я в порядке. И ты тоже.

Мне позвонил и Винсент, мой брат. Он ведет себя так, как я и ожидал. Пятьдесят три года, строя его волокно за волокном, создают любящее сердце, которое не высыхает за одну ночь. Больницу он знает, это его работа. Из Клермон-Феррана его коллегам-нейрохирургам Марте и Виорелю удалось связаться с коллегами из Больцано, как и в какое время, я не знаю. Марта итальянка, она перевела твои первые результаты и передала их Винсенту, который в общих чертах объяснил мне, он слишком хорошо знает, что на первом этапе всякие подробности сбивают с толку, пугают и ничего не дают. То, что его коллега родом из Италии, хотя и малодоступна, я воспринял как знак, за который стоит ухватиться.

Вчера срочно нужно было дренировать твой мозг, под твердой мозговой оболочкой собралась кровь. Эта утечка крови произошла, когда тебя спустили с вертолета, сразу после полного сканирования тела. Твоя жизнь висела на волоске, и они успели в последнюю минуту, иначе мозг утонул бы в хаосе команд, и следом твое сердце перестало бы биться и бороться. В итоге все было бы кончено. Когда человек уходит из жизни, именно сердцу предстоит погасить свет. В горах, как сказали мне потом спасатели, не хватило всего нескольких секунд, чтобы тебя восстановить. Вчера вечером мне говорили, что именно ночные часы станут решающими. Ты делаешь большие успехи. Давай помечтаем, чтобы сегодня те, кто говорит со мной о тебе, отсчитывали наше будущее днями. Марта подтвердила моему брату, что сегодня тебе сделают операцию на позвоночнике, если сочтут целесообразным и полезным. Винсент сказал мне, что получит новую информацию в течение дня, у него там как бы кризисный штаб и готов план на экстренный случай. Он также сказал, что любит меня и что мы ничего не потеряем, если будем говорить это в спокойные времена.

В 7 утра я звоню в отделение интенсивной терапии.

Я глубоко дышу, напоминаю себе о праве быть оптимистом и дважды слушаю песню группы Queen – It’s a Hard Life, потому что она одновременно и нежная, и мощная. Думаю, именно так и судят об интенсивности произведения: по возможности, в зависимости от того, чего требует жизнь, регулировать силу ветра. Sono il marito della donna francese[11]. Дама отвечает мне на прекрасном французском. Обычно я бы обиделся, что со мной говорят по-французски после стольких усилий по корректировке акцента, но здесь мне наплевать, мне на многое будет плевать. Она сообщает мне, что ты пережила эту ночь и что они снизили дозу препаратов для седации. Чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Ты приоткрыла глаза. Я не знаю, хорошие это новости или нет, и не спрашиваю, мне хочется задавать только те вопросы, ответы на которые я уже написал. Со вчерашнего дня из-за огромного количества нюансов я больше не знаю, на чьей они стороне: друзья или враги. Можно всю жизнь формировать убеждения, а потом в результате одного потрясения ты больше не осмеливаешься к ним подступиться. Одно я знаю наверняка: если это произойдет, я хочу быть рядом, когда ты в первый раз выглянешь за пределы себя.

Утром хирурги изучат последние снимки твоего позвоночника (в разговоре с братом я назвал это «картографиями») и решат, целесообразно ли тебя оперировать. Твой третий поясничный позвонок, L3, – фрагменты пазла, самые острые части которого рассекли спинной мозг. Позвонки выше, L1, L2, и ниже, L4, L5, тоже сломаны. Если и остались какие-нибудь нервные волокна, они раздроблены ударом, придавлены, и их необходимо срочно освободить. Марта объяснила нам это серьезными словами, которые пугают не меньше, чем вселяют надежду: артродез и декомпрессия. Дама по телефону говорит мне, что сейчас, во время разговора со мной, она смотрит на тебя, и ты выглядишь спокойной. Она добавляет, что твое сердце бьется размеренно и неторопливо. Вчера твой пульс был частым и переменчивым.