Где падают звезды - Сапен-Дефур Седрик - Страница 3

Рио-Бьянко – это конец сверкающей долины, Валле-Аурина, в провинции Больцано[7] на севере Италии, до Австрии там рукой подать. Здесь все говорят на двух языках, можно сказать, на вайссенбахском, но, как это часто бывает на наш латинский слух, мы предпочитаем петь, а не рычать, и итальянский берет верх. Луга аккуратно скошены, люди здороваются, а ветер ласковый и мягкий. Всюду царит тихая радость, и это одна из ловушек путешествия.

Если ручей белый, значит, он холодный, невероятно холодный. Мы вернулись с гор грязными и окунули в него ноги; когда в него входишь, кажется, будто теряешь сознание.

– Ни в коем случае не шевели пальцами ног!

Иначе холод вернется, усилится и удвоится; расслабься, и ты заметишь, что станет почти тепло. Кто первым высунет ноги из воды – тот проиграл, а другой поднимет его на смех и будет дразнить. А потом мы оказались в нем совершенно голыми, во всем виновато веселье. Купаться голышом в реках – это как рисовать на запотевших окнах или свистеть в зажатую между пальцами травинку; в один прекрасный день ты неожиданно перестаешь это делать и вспоминаешь о прошлом, перебирая в уме то, чего не совершил. Местные жители, у которых дома душ и кто моет мылом свои колесные диски, смотрели на нас как-то странно, и, если бы мы тоже посмотрели на них, мы бы увидели, что им хочется играть. Вероятно, ничего не исчезает по-настоящему.

Потом мы пошли в спортбар выпить просекко. Хозяйка и ее дочь бесконечно любезные, они подали нам два бокала для утоления жажды и полную миску с чипсами. Мы приезжали сюда этой зимой, и они узнали маленьких французов по радужному фургону; мы выходили из туалета с освеженными подмышками и полуприкрытыми веками. Иногда путешествие петляет, возвращается и на короткое время требует привычного. Здесь кофе стоит евро двадцать, а нет более надежного показателя, чем цена эспрессо, чтобы определить, продала ли территория свою душу дьяволу или нет.

Мы осушили бокалы в три глотка с небольшим интервалом, уничтожили миску чипсов, ты спросила меня, почему Nutri-Score[8] остановился на «Е», а хозяйка, довольная встречей с нами, сказала, что это за счет заведения. У нас же нужно накопить тысячу визитов, прежде чем тебе предложат допить бутылку.

Grazie mille[9]. Bitte[10].

– Возьмем еще по одной?

– Думаешь?

– Не слишком элегантно уходить, когда хозяин угощает.

– Хозяйка.

– Но она решит, что мы чувствуем себя обязанными.

– Так давай вернемся завтра, когда будем спускаться. К тому же сможем выпить побольше, в субботу обещают плохую погоду.

– Договорились.

Мы вернулись к фургону, собрали сумки, аккуратно сложили крылья, проверили рации и снова посмотрели прогноз погоды.

В наслаждениях настоящего мы выбрали будущее и его организацию. Мы решили отложить удовольствие, вместо того чтобы предаться ему, хотя благодатное опьянение манило нас, буквально протягивая к нам руки.

Ночью (проклятый испорченный суп!) я вышел из фургона. Я искал самую яркую звезду. Ни одной. Все было мутно, следующий день не обещал быть приветливым. Когда мы наконец услышим, что хочет сказать нам небо?

Просыпаться рано по собственному желанию – сплошное удовольствие. Это похоже на вынужденное пробуждение: звенит что-то металлическое, эхом разносится и вырывает тебя из долгой ночи, мысли путаются, тело скрипит. Ты немного ворчишь. Затем вспоминаешь конкретные причины, возбуждение смазывает все, от синапсов до коленей, и ты вскакиваешь и несешься вперед. Они такие разные – выбранные пробуждения и навязанные. Принимать решение о своей жизни – все равно что ее менять.

Мы целуемся, это первое, что мы делаем каждый день. Мы касаемся друг друга кончиками пальцев, говорим чук, и это наш второй жест. Мы придумываем бессмысленные фразы, которые кто-то другой прокричал бы ночью, просто смеха ради. Я не помню ни одного утра, когда бы мы этого не делали. Не знаю, что думать о привычках, они затягивают, наполняют, но втайне они сговариваются и лишают чего-то важного. Я выпрямляюсь на кровати, через раз ударяюсь головой о потолочный светильник, вчера я его чуть не снес. Я сгибаюсь и разгибаюсь, проходя на кухню, полметра вправо; жить в фургоне – значит превратиться в оригами. Мы только и делаем, что складываем, раскладываем и снова складываем: матрасы, карты и тела.

Я заглядываю через раздвижную дверь. Чем меньше внутри, тем раньше смотришь на улицу, какая скука эти зáмки. Воздух влажный, я думаю, это из-за ручья. Ночь нас успокоила, на фонаре несколько капель, но нет ничего, что могло бы нам помешать. Приятно, когда погодные условия определяют повестку наших дней, это предполагает диалог с кем-то другим, чье решение имеет больший вес, чем наше, а также способность верить в надежду и принимать отказ. Я слышал, что рано или поздно это прекращается, и всем старым альпинистам, морякам и другим детям природы надоедает всматриваться в сводки погоды или блеск звезд, чтобы понять, что делать со своей жизнью; они довольствуются тем, что встречают день таким, какой он есть, и с этим живут и никогда не разочаровываются. Возможно, это и есть старость – когда ты устал от надежды. Возможно, это и есть мудрость – когда ты радуешься тому, что есть.

Мы пьем наш чай, ты – зеленый, и вытираем оседающий на стеклах пар. Мы едим некогда мягкий хлеб, намазанный некогда свежим овечьим сыром. Нужно громко хрустеть и поскорее вернуться в пекарню. Ты притворяешься, что теряешь в схватке зуб; когда это случится на самом деле, ни я, ни Зубная фея тебе не поверим. Мы включаем отопление, чтобы одеться не дрожа, но не на полную мощность, ведь мысль снова забраться в постель не дает покоя. В нашем фургоне есть все: еда, если мы голодны, питье, если мы хотим пить, крыша, если дождь, жара или сквозняки, кровать, книги, цветы в закрытом пространстве, но все же это цветы, есть чем заняться от скуки, о чем мечтать и окна в мир. И музыка тоже. И фотографии любимых. Зачем все остальное? Единственное, чего не хватает в нашем фургоне, – это яблокочистки. Мы каждый раз о ней говорим и каждый раз забываем. Она бы решила наши проблемы с ленивыми десертами, и приятно иметь рядом предмет, напоминающий, что все изобретается для того, кто стремится жить интересно.

Я колеблюсь, стоит ли варить кофе. Гейзерная кофеварка Биалетти, вся помятая и подгоревшая снизу, готова, но, хотя время кажется бесконечным, оно поджимает. Чтобы выйти из фургона, мы проходим под доской, на которой мелом написали: Che giorno è oggi? Какой сегодня день? Наш девиз бездельников. Или тружеников. Или заключенных. Потому что, хотя и терзает соблазн дать пощечину этой истине, она такова: неумеренная погоня за свободой, несмотря на кажущуюся широту, несет в себе нечто удушающее.

Снаружи, в узкой долине, темно. У тебя такое загорелое лицо, что я тебя больше не вижу, а потом ты смеешься, и я тебя замечаю. Мы садимся на велосипеды, их седла мокрые от росы, ты вытираешь свое тряпкой, а я – штанами. Ехать около получаса, мы крутим педали молча, не разговаривая, и это не скука; убаюканная автоматическим движением, часть нас снова засыпает, а другая высматривает зверей, которым пора возвращаться в укрытия, за нами наблюдают больше, чем мы. Всюду тишина и покой. День похож на график электрокардиограммы, чередуются пики и паузы, добровольные спады, и мы начинаем все заново; когда все встает или выравнивается, это тревожит. На последних метрах ты ускоряешься, пересекаешь финишную черту, определенную тобой одной, и поднимаешь руки к небу. Потом появляюсь я, ты протягиваешь мне в качестве микрофона ветку лиственницы и спрашиваешь, доволен ли я вторым местом. Как дитё.