Чужие дети - Коваль Лина - Страница 6

– Я, наверное, это поняла… Но не сразу. Прости, что накричала, – потянувшись, сжимаю загорелую руку. – Где он взял деньги? Историческая картина – это ведь ужасно дорого. Минкульт выделил средства?

Сташевский сразу же включается в работу. Резко поднявшись, одергивает полы льняного пиджака и по-деловому сообщает:

– Минкульт давно не выделяет деньги под коммерчески успешный продукт. Варшавского кредитует Фонд кино, Катя. Он неплохо задружился с Остапчуком, представил проект как «национальное кино, имеющее культурную значимость» и получил огромную ссуду.

– Но бюджет такой картины… Мне сложно представить… сколько? Пятьсот миллионов долларов? Шестьсот?

– Семьсот. Ты почти угадала. Конечно, он вкладывается сам. Человек далеко не бедный, сама знаешь.

Я согласно киваю.

Наш брак – это совсем не тот случай, когда богатая девушка из светской семьи выходит замуж за человека без гроша в кармане. Семья Варшавских тоже довольно известна в Восточной Европе. Отец Адама был успешным бизнесменом, мама – не очень популярной актрисой, уроженкой СССР.

– Думаю, на этот фильм говнюк поставил все, что у него есть. Плюс беспроцентный займ в Фонде, деньги сопутствующих продюсеров, кредиты в банках. Его друг Александров тоже в этом списке со своими деньгами. Он тебе ничего не говорил? В одном ведь доме живете.

– Я спрошу у Миши, когда они вернутся из отпуска. Они на Мальдивах.

– И Григоровичи?

– Да, – отмахиваюсь. – Скажи, то есть он… – выделяю, абсолютно не собираясь упоминать имя бывшего мужа, – …если фильм провалится в прокате, он потеряет все?..

– Теоретически да, но я не думаю, что это случится. Свои деньги он отобьет с лихвой, уж слишком сильный сценарий, да и байопик[2] сейчас один из самых популярных, востребованных рынком жанров.

– Ясно. Спасибо, что все рассказал. – Мягко улыбнувшись, поднимаюсь и опускаю сумку на кресло. – Тогда давай обновим мое портфолио. Я хочу много проектов, Жора. Сделай так, чтобы имя Катерины Шуваловой-Бельской было во всех титрах.

– Ну во всех тебе не надо, Катенок. Только в самых лучших. Девчонки там, внизу. Уже заждались. Пойдем.

Мы спускаемся на первый этаж, я знакомлюсь с гримером и фотографом, и начинается процесс, по которому я так сильно тосковала в Бресте.

Первый образ – нежная героиня. Мои волосы выпрямляют утюжком, сбрызгивая специальным спреем, чтобы они были ровными, как гладкое блестящее полотно. На лице – неброский, мягкий макияж. Платье – струящееся, шелковое, цвета пыльной розы.

Стоя перед хромакей-фоном[3], растворяюсь в работе. Взгляд смягчается, улыбка становится восторженно-нежной, руки то и дело касаются лица. Сташевский контролирует процесс, отслеживая результат съемки на мониторе и корректируя работу фотографа.

– Давай драму попробуем, Кать. Здесь все хорошо. Отретушируем по минимуму и оттенок для фона подберем.

Второй образ – драматическая актриса – вообще-то, мне несвойственен, но сейчас нравится больше первого. По крайней мере, он полностью отражает мое внутреннее воинственное состояние и архитектуру разбитой души.

Волосы зачесывают в гладкий тугой хвост. На лице сначала делают сложный эффект «без макияжа», а затем филигранно, ровным слоем наносят алую помаду. Платье – черное, обтягивающее, в пол.

– Вау, Катенок. Ты не Катенок, ты пантера.

Девчонки смеются.

– Поиграй со взглядом, Катя, – уже серьезным тоном просит Жора. – Так… Жестче… Еще… Будь плохой.

Вживаясь в новую роль, забываю обо всем.

В ней можно быть агрессивной стервой, которой не нужно держать лицо перед миллионами поклонников и памятью предков. Абсолютно новое альтер-эго. Неизведанное. Катя Шувалова-Бельская с рождения не такая, но она может это сыграть…

Как-то резко становится волнительно. Удушающий жар приливает к щекам, а по спине пробегает стая мурашек.

Догадавшись, в чем дело, вскидываю лицо и замечаю Варшавского наверху. Даже не разглядев его, отворачиваюсь. Не знаю, долго ли он за мной наблюдает и нравится ли ему то, что он видит? Да и какая разница, черт возьми!

– Катенок, к нам пришли. Пойдем пообщаемся… – зовет Жора.

– Спасибо. Извините, – скомканно говорю фотографу, спускаясь со специального подиума.

Мельком проинспектировав свой внешний вид, с прямой, несгибаемой спиной поднимаюсь по винтовой лестнице.

Как хорошо, что я выгляжу именно так.

Ярко. Дерзко. Враждебно.

И пусть все эти качества Адам так презирает в женщинах.

Пусть.

Быть с ним нежной – отныне не моя стезя…

Оказавшись на расстоянии каких-то двух-трех метров, друг на друга не смотрим, но это и не нужно: я сразу ощущаю присутствие бывшего мужа по тому, как напрягается мое тело, когда нос улавливает аромат его туалетной воды, верхние ноты которого когда-то очень тщательно подбирала сама.

Этот мир я чувствую через обоняние.

Лия пахнет сливочной клубникой и стерильной родовой палатой, в которой она появилась на свет.

Отец ассоциируется с театральным гримом.

Мама – со специфическим запахом пудры. Когда в моем детстве она часто уезжала на гастроли, я забиралась в ее объемную косметичку и всегда искала пудреницу. Так мне казалось, что мама рядом.

Каждый человек – ассоциация.

Генри – яблоки, что мы срывали в нашем саду, вскарабкавшись на высокий забор. Анюта – зубная паста, которой она в шутку мазала мое лицо по ночам.

От Инги Матвеевны веет домом.

От всех моих знакомых в Бресте – кофе и одиночеством.

А что Адам?.. Когда мы познакомились, у него не было своего запаха. Если только… море, в котором это знакомство случилось?

Смело захожу в кабинет и вскидываю подбородок.

– Здравствуй, Катя, – говорит Адам, коротко кивая. – Рад, что ты согласилась встретиться.

– Привет-привет, – устраиваюсь в кресле напротив и поправляю платье. – Эта встреча нас ни к чему не обязывает.

– Ну конечно!..

То, как смотрит – прямо, уверенно и только в глаза, не отрываясь, – подтверждает мои догадки: все остальное бывший муж рассмотрел во время фотосета.

– Так, давайте сразу к сути. – Жора садится и по-деловому складывает руки на столе.

– А ты куда-то торопишься? – серьезным тоном интересуется Варшавский, не отводя от меня взгляда.

– Я… да нет… – Сташевский теряется.

Жора классный, добрый и… безобидный. Такой же, как и Генри. Холодный напор вызывает у них ступор, да и на провокации оба ведутся.

– Чтобы вырваться сюда, я отменил встречу со сценаристами и… еще несколько важных дел. – Варшавский наконец-то отпускает мои глаза из плена и теперь смотрит на агента. – Поэтому давай ты не будешь говорить о тайминге.

Я качаю головой и недовольно вздыхаю.

Снова чувствую этот аромат… Он повсюду.

Стандартные мускус, кофе или кедр Адаму точно не подходили, поэтому я остановилась на ветивере. Это экзотическое злаковое растение, эфирные масла из которого сначала звучат прохладно и свежо с легким деликатным привкусом горечи, а по мере раскрытия становятся смолистыми.

Сладковато-дымными.

Сложными…

Тогда мне показалось, что это ведь прямая характеристика Адама. В силу темперамента, классического воспитания и европейского театрального образования он всегда будто бы закрыт от общества, но, выходя в свет, предельно вежлив и обходителен.

А те, кому удалось ему понравиться, и вовсе знают моего бывшего мужа как хорошего, неравнодушного друга. Теплого в своем отношении к близким и чувственного – к творчеству.

Предательство больно ударило не только по моей женской части, но и по вере в людей. В Бресте я ни с кем не знакомилась, хотя попытки завязать роман у мужчин-коллег были.

– Расскажи о кастинге, – стараюсь перевести тему. – Главный герой утвержден?

– Да. Это номер один на сегодня.