Чужие дети - Коваль Лина - Страница 15

Сюжет прост. Спальня. Раннее солнечное утро. Девушка просыпается и, отбросив одеяло, подходит к панорамному окну, за которым видит набережную реки Москвы.

Завтра уже с другими действующими лицами мы снимем еще семь подобных роликов, которые планируем зафиналить панорамой многоэтажки с высоты птичьего полета.

– С вами все в порядке? – интересуется Глафира. – Как воды в рот набрали. Ой, простите… – она тут же испуганно округляет глаза. – Что-то я лишнее говорю.

– Все отлично, – смеюсь, потирая подбородок.

Обычно на площадке я использую директивный подход и прямые интонации, а вот с Катей так не могу. Просто не получается разговаривать с ней строго и сухо. Приходится подыскивать интересные метафоры и описывать необходимые эмоции с помощью образов.

А у меня, буду честен, с образным мышлением туго.

Но она смотрит на меня такими выразительными, доверчивыми глазами, что мне позарез надо стать для нее… лучшим.

Лучшим режиссером и лучшим мужчиной. В Москве так точно.

Хотя бы на девять баллов из десяти.

После изнурительных съемок мы наконец-то едем в самый фешенебельный ресторан столицы, где я еще пристальнее наблюдаю за Катей. Вот, что никак не складывалось: при всей своей скромности и робости, она так относится к роскоши, будто для нее это естественная среда обитания – просто ее не замечает.

Из обширного меню от лондонского шефа выбирает сырный суп и просит официанта разбавить чай холодной водой.

Я улыбаюсь.

И снова попадание – любая другая (обычная) девушка, оказавшись в «Годунове», так бы не спросила. Постеснялась бы…

– Почему ты не рассказала о своей семье, Катя? – спрашиваю, как только мы остаемся одни.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не задать этот вопрос в приемной, но Катерина так трогательно засмущалась, что не хотелось делать этого при Александрове и давать ему еще больше пищи для насмешек и разговоров.

– А это важно? – озадаченно спрашивает.

Если это какая-то игра, то я пас.

– Если это касается тебя, – конечно, важно, – отвечаю прямо.

Катя взволнованно вздыхает и, расправив накрахмаленную салфетку, опускает ее себе на колени.

– Просто хотела, чтобы я тебе понравилась и ты не разочаровался раньше времени. Ты меня не узнал, и это показалось удивительным. Было… интересно.

Отхлебнув воду, нервно отставляю стакан и осматриваю обстановку: тяжелые, похожие на театральные, портьеры, выбеленные стены, украшенные картинами в анималистическом стиле, позолоченные подлокотники стульев.

Все-таки для съемок мне нужен «Савой». Это совсем не то, не подходит.

– Адам, все в порядке?.. – зовет Катя.

– А… да… Задумался о работе. Со мной такое часто бывает. – Широко улыбаюсь, чувствуя неловкость. – О чем мы говорили?

– Ты расстроился, что я не рассказала о своей семье, – застенчиво напоминает.

– Расстроился, – соглашаюсь, как дурак.

Снова залипаю на том, как нежно алеют ее милые щечки.

В женской внешности я фанат органичности и целостности образа. Катина мягкость полностью соответствует ее внешнему виду с приятными округлыми бедрами, тонкой талией и прямой осанкой.

– Катя, – раскрываю ладонь над столом.

Она послушно вкладывает пальцы и завороженно смотрит, как я их сжимаю.

– Давай так поступим, – сдерживаю острое желание вскочить и крепко ее обнять. – Ты расскажешь, в чем именно я должен был разочароваться, узнав о твоей семье, и мы раз и навсегда закончим этот разговор. Миша что-то болтал, но не так чтобы много, и, если уж совсем честно, я не особо слушал…

– Я заметила, что ты часто отвлекаешься, – смущенно отвечает Катя, но в глазах у нее бушует самая настоящая паника.

Значит, раздумывает над моим предложением.

– Просто рассказать?.. – она вежливо кивает официанту, который подает суп и приборы.

– Да. Просто рассказать.

Катерина придвигается.

– Вот так вывалить на тебя все наши семейные скелеты? – шепотом спрашивает.

– Давай! Я готов. – Крепче сжимаю ее руку.

Еще раз стрельнув в меня взглядом, Катя тяжело вздыхает.

– Расскажу то, что есть в общем доступе, Адам. Ты все равно узнаешь, так что лучше это сделаю я. Миша что-нибудь говорил тебе… про своего отца?

– Нет.

– В общем, – она убирает ладонь и нервно потирает ее о вторую. – Это было в середине девяностых, кажется. Моя мама… мм… наша с Мишей мама была ведущей актрисой известного театра, а ее первый муж – Арсений Шувалов – ведущим актером. Они были очень красивой и успешной парой. Близнецы только что появились на свет, но мама боялась упустить единственную работу, ее ведь тогда немного было, поэтому быстро восстановилась и начала репетировать. И все бы ничего, но с появлением в коллективе нового режиссера – моего отца – стали ходить разного рода сплетни. Ну знаешь, как это бывает…

– Его обвиняли в связи с твоей мамой?

– Да. Было очень много грязных домыслов завистников, которые провоцировали скандалы на пустом месте. Дядя Арсений – а он к тому же был троюродным братом отца – отличался ревнивым характером. Был жутким собственником. Он был с мамой жесток…

– А они и правда встречались с твоим отцом?

– Нет… уверена, что нет. Хотя… – задумывается.

– Что?

– В общем, не знаю, Адам. Правда… Не знаю.

– И чем все закончилось?..

– Несчастным случаем. – Катя облизывает пересохшие губы и делает вдох. – Они играли… кажется, «Три сестры». Мама разливала чай в чашки в одной из сцен, а дядя Арсений должен был его выпить. Правда, едва пригубив напиток, он навзничь упал и… в ту же минуту умер.

– Ого… отравили?

Катя пожимает плечами.

– Времена были тяжелые, Адам, в стране жуткий кризис. Надо сказать, что шумиха, поднятая в прессе, была неприлично раздута: миллионы версий каждый день выходили на первых страницах газет. Мама отравила мужа, или они сделали это вместе с отцом? Разное писали. Очень много грязи…

– А расследование?

– Оно было скомканным, говорю же: в стране кризис. Но никаких улик, доказывающих вину моих родителей, обнаружено не было.

– И они поженились?.. – вопросительно приподнимаю брови.

– Папа чувствовал себя виноватым за все, что случилось, поэтому… Да. Он пришел к дедушке и официально попросил руки мамы. Близнецы его не испугали… – затихает, словно раздумывая, говорить мне или нет.

– Что? Скажи…

– Правда, мне всегда казалось и все еще кажется, что отец их как-то… недолюбливает. Особенно Мишу.

– Здесь как раз не вижу ничего удивительного, Катя, – качаю головой. – Далеко не каждый мужчина может полюбить чужих детей. Я бы точно не смог.

– Ну вот… Я все тебе рассказала, – она с облегчением вздыхает, поправляет вьющиеся волосы и берет ложку с белоснежной салфетки. – Надеюсь, не сбежишь…

Соблазнительно улыбается.

– Ерунда какая. Не сбегу. Даже не надейся! – с твердой уверенностью произношу. – Поешь уже.

– Спасибо.

Я смотрю, как она аккуратно ест суп, смущенно вытирая рот салфеткой, и почему-то именно в этот момент в этом самом пафосном месте Москвы навсегда для себя решаю: она будет моей.

Моей возлюбленной. Моей супругой. И матерью моих детей.

Настоящее время

Следующие полтора месяца я с хладнокровным упорством препарирую оставшиеся чувства и, кажется, наконец начинаю дышать свободнее всякий раз, когда Адам Варшавский оказывается рядом.

Будто старше становлюсь.

Сильнее и крепче.

Определенную роль в моем становлении как независимой от эмоций личности играют близкие. Отец, узнав о подписанном контракте с «ФильмМедиа», в упор меня не замечает, а мама во время ежедневных трапез недовольно поджимает губы и демонстративно от меня отворачивается.

Остальные восприняли новость сдержанно: Аня с Генри искренне обрадовались моему будущему успеху (я очень на него надеюсь), Миша, Евангелина и Артем сухо, но вежливо поздравили, а Настя, оказавшись со мной наедине, высказала опасения по поводу работы с Адамом и теперь трогательно волнуется за нас с Лией.