Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 9

— Салама! — услышали мы издалека голос Хамзы. — Лейла! Yalla⁹, обед готов.

Глаза Лейлы заблестели при звуке его голоса, она вскочила и побежала к нему. Он схватил ее за талию, и они чуть не упали.

Я встала. Глядя на них, почувствовала, что стою по ту сторону двери, в которую не могу войти.

Лейла нахмурилась.

— Что случилось?

Я поняла, что выражение моего лица было несчастным, и быстро прояснила его улыбкой.

— Ничего.

Насколько ребяческими были мои тревоги тогда. Насколько беззаботными были наши мечты. Теперь передо мной сидит беременная, голодная девушка, Теперь передо мной сидит беременная, изможденная девушка с глазами, слишком большими для ее лица, а мой желудок урчит, как пустой барабан.

— Салама, — говорит Лейла, и я смотрю на нее, вырываясь из своих грез. — Сегодня было много грусти, не так ли?

Я тереблю рукав.

— Каждый день такой.

Она слегка качает головой и похлопывает себя по коленям.

— Клади голову.

И я повинуюсь.

Пальцы Лейлы погружаются в мои волосы, и она начинает плести маленькие косички. Мой хиджаб лежит брошенным где-то рядом с диваном, и я вздыхаю с облегчением от ее нежного прикосновения. Ее беременный живот подпирает мою голову, и я чувствую, как ребенок толкается у нее в животе. Только ткань, слои кожи и плацентарная жидкость отделяют его от ужасов этого мира.

— Не сосредотачивайся на тьме и грусти, — говорит она, и я поднимаю на нее взгляд. Она тепло улыбается. — Если ты это сделаешь, ты не увидишь света, даже если он будет смотреть тебе в лицо.

— О чем ты говоришь? — бормочу я.

— Я говорю, что каким бы ужасным ни было то, что происходит сейчас, это не конец света. Изменения тяжелы, и различаются в зависимости от того, что нужно изменить. А сейчас на твоем научном языке. Если рак распространился, что нужно сделать, чтобы удалить его, и он не будет отличаться от того, что нужно сделать для чего-то вроде бородавки?

На моих губах появляется улыбка.

— С каких это пор ты разбираешься в медицине?

Ее глаза мерцают.

— Как художник, я изучаю жизнь. Порадуй меня, Салама.

— Ну, — медленно говорю я. — В случае рака нам нужно провести операцию, чтобы удалить опухоль, но это сложный процесс. Шансы на выживание. Разрезание здоровой ткани. Нужно многое учесть.

— А бородавка?

Я пожимаю плечами.

— Просто обработай ее салициловой кислотой.

— А когда эта операция по удалению рака пройдет успешно, когда пациент будет бороться за свою жизнь, разве его жизнь не улучшится?

Киваю.

—Не кажется ли тебе, что сирийская диктатура больше похожа на раковую опухоль, которая десятилетиями росла в теле Сирии, и операция, несмотря на риски, лучше, чем подчиниться раку? Когда что-то так глубоко прижилось в наших корнях, перемены даются нелегко. Они требуют большой цены.

Ничего не говорю.

— Есть свет, Салама, — продолжает она. — Несмотря на агонию, мы впервые за пятьдесят лет свободны.

Ее пальцы кажутся тяжелыми в моих волосах.

— Ты говоришь так, будто хочешь остаться, — говорю я.

Она многозначительно смотрит на меня. Как будто точно знает, что я скрываю в своем сердце.

— Борьба не только в Сирии, Салама. Она везде. Как я уже говорила, борьба начинается здесь. Не в Германии или где-то еще.

Она тщательно подбирает слова, и каждое из них пробирается через мой слуховой проход, эхом отдаваясь по барабанной перепонке, прямо через нервные клетки в мой мозг. Они оседают там, как маленькие семена, посаженные между клетками.

— Как так получается, что ты не такая ожесточенная, как я? — шучу я слабо, но это звучит вяло и гораздо правдивее, чем мне бы хотелось.

Когда арестовали Хамзу, Лейла претерпела две серьезные перемены. Первые пять недель она была безутешна. Рыдала до тех пор, пока ее горло не охрипло, не ела и не принимала душ. Затем, внезапно, она вернулась к себе прежней. Спокойной и любящей с улыбкой, которая могла бы наполнить энергией весь Хомс.

— Во-первых, никто не идеален, — говорит она, и я наконец улыбаюсь. Довольная, она продолжает: — Потому что я вижу любовь, которую ты показываешь мне. Вижу твою жертвенность и твою доброту. Концентрируюсь на надежде, а не на подсчете своих потерь. Благодаря тебе в моем сердце живет любовь. Благодаря всей помощи, которую ты мне оказала, когда... когда его забрали.

Слеза наворачивается на уголки ее глаз, скользит по щеке, и я ловлю ее прежде, чем она достигает подбородка. Она потеряла родителей, когда начали падать бомбы. А потом, посреди траура по ее семье, в течение одной недели мы потеряли маму, бабу и Хамзу. Хуже всего то, что мы до сих пор не знаем, живы ли Хамза и Баба.

Мне бы хотелось верить, что они умерли. И я знаю, что Лейла тоже так думала бы. Смерть — гораздо более милосердный конец, чем жить каждый день в агонии.

— Если бы все в мире были такими, как ты, — бормочу я.

Она издает дрожащий смешок, и я беру ее за руку, крепко сжимая. Но гром снаружи заставляет нас подпрыгнуть. То тепло, которое мы чувствовали, испаряется, и воздух снова становится холодным. Лейла сжимает мою руку, закрыв глаза. Я молюсь вместе с ней, чтобы это было ничто. Пожалуйста, Боже, пусть это будет ничто. Пусть это не будет налетом! Пожалуйста!

Мое сердце застревает в горле на несколько ударов, но когда крики не пронзают ночь, Лейла ослабляет хватку.

— Я думаю, это просто дождь, — шепчет она, пытаясь скрыть страх в своем голосе.

— Тогда лучше брать ведра, — я встаю с дивана, когда очередной удар грома сотрясает ночь. Моя голова немного кружится, скучая по безопасности, которую предлагали колени Лейлы.

— И не забудь помолиться. Молитвы будут услышаны, когда пойдет дождь, — напоминает она мне.

Ветер проносится мимо меня, когда я открываю дверь веранды, чтобы вынести ведра наружу. Он охлаждает мою горячую кожу, и мое сердце начинает возвращаться на свое законное место в груди. Я вдыхаю как можно глубже опадающих облаков. Они серые и плотные, в надежде, что защитят от военных самолетов, которые могут разрушить наши жизни.

После этого я помогаю Лейле подготовиться ко сну. Она больше не спит в своей комнате. Слишком многое напоминает ей о Хамзе. Я даже не заходила туда с того дня, как переехала. Не хочу видеть одежду моего брата, висящую на шкафу, его любимые часы на тумбочке и фотографию его смеющегося лица, когда он целовал Лейлу в щеку во время их свадьбы.

Поэтому Лейла спит на диване. Я заполнила его подушками и одеялами. Ее глаза затуманены, выражение лица отсутствующее. Мне знаком этот взгляд. Она в прошлом, и я не хочу вырывать ее из мечтаний. Несмотря на то, что воспоминания причиняют боль, это единственный способ увидеть наших любимых — повторять их слова нам, позволяя нашему воображению усиливать или смягчать их голоса, как нам заблагорассудится. Лейла движется исключительно на мышечной памяти, а затем откидывается на подушки.

Наконец ее глаза проясняются, и она смотрит на меня.

— Салама, — говорит она, как будто не знает, что я была тут все это время.

— Тебе нужна вода? Панадол? Мы можем немного дать тебе, ведь ты на третьем триместре, — говорю я.

— Нет, спасибо. Малышка сегодня очень вежливая.

— Она внимательна к чувствам своей мамы.

— Она? — тихо говорит Лейла. Выражение ее лица светлеет.

Киваю.

— Это девочка. Я чувствую это.

— Правда? — добродушно закатывает глаза Лейла. — И это часть твоих навыков медицинского обнаружения?

— Когда ты долго занимаешься этим делом, как я, у тебя появляется шестое чувство на такие вещи, — подмигиваю я. — Поверь мне, я фармацевт.

Она улыбается.

— Моей жизнью. И жизнью моего ребенка.

— Слишком много ответственности! — я притворяюсь, что рассыпаюсь, и она смеется. — Какие имена придумала?

— Ну, когда мы с Хамзой обсуждали имена для будущих детей, он всегда думал об именах мальчиков. Всегда хотел мальчика. Он говорил мне, что будет слишком мягким, если наш первенец будет девочкой. Что он не сможет ей ни в чем отказать.