Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 10

— О, мы оба знаем, что Хамза станет буквально ковром для своей дочери.

— Вот почему нам нужно уехать, — шепчет она. — Мы не можем позволить ей родиться здесь. Если бы были только ты и я, Салама, я бы не оставила своего мужа. Но... это его ребенок. Это мой ребенок.

У меня перехватывает дыхание, и я сжимаю кулаки.

Лаванда обладает антисептическими и противовоспалительными свойствами. Фиолетовые лепестки. Можно использовать при бессоннице. Лаванда. Лаванда. Лав—

— Ты... ты назовёшь мне имена? — выдавливаю я, и ее взгляд падает между нами.

— Да, — говорит она через минуту. — Если это мальчик, Малик, а если девочка…

— Салама, — прерываю я.

— Откуда ты знаешь? — задыхается она.

Огрызаюсь в недоумении.

— Что? Я пошутила.

— Я серьезно собираюсь назвать ее Саламой, если она будет девочкой!

— А почему бы и нет? Салама — отличное имя, — отвечаю с глупой улыбкой.

Она смеется.

— Согласна.

Подхожу и шепчу ей в живот.

— Лучше бы ты была девочкой. Я люблю тебя, маленькая Салуме.

Боль в глазах Лейлы почти исчезла, но следы все еще остаются. Достаточно, чтобы чувство вины вонзилось шипами в мое сердце. Я делаю глубокий вдох и выдох.

— Спокойной ночи, — откидываю ее волосы назад и заворачиваю Лейлу в одеяло.

Она сжимает мою руку в ответ.

Когда она поддается своим снам, я наконец позволяю своему страху проявиться, слова, которые она мне сказала, повторяются в моей голове.

Моей жизнью. И жизнью моего ребенка.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Хауф из темного угла, и я вскакиваю, прижимая руку к сердцу.

— Что?

Он выходит, тени тают, глаза сверкают.

— Что ты собираешься делать с Амом?

— Я не знаю.

— Это значит, что ты ничего не сделаешь.

— Это значит, что я не знаю, — я подавляю тревогу. — Оставь меня в покое.

Он прикусывает щеку, осматривая меня с головы до ног, а я прижимаю ноги к груди, пытаясь стать меньше.

— Я сделала то, что ты хотел, — говорю я. — Спросила Ама. Разве я виновата, что цена такая высокая?

Он не отвечает мне, просто достает сигарету и засовывает ее между губ. Его манеры курения напоминают мне моего дедушку. Когда ему задают вопрос, Джедо — да упокоится его душа с миром — не отвечает, пока не затягивается. Но у Джедо была мягкая улыбка и такой гордый взгляд на меня, а в Хауфе нет ничего подобного. Ничего.

— Нет, ты не виновата. Но, видимо, ты сдалась. Разве ты не сказала Лейле, что будешь торговаться с ним?

Я пожимаю плечами.

Его глаза впиваются в мои.

— Хотя твой явный энтузиазм достоин восхищения, — усмехается он, — этого недостаточно. Тебе нужно заполучить эту лодку.

— Я на пределе. Чего ты хочешь, Хауф? — говорю я устало.

Струя серебристого дыма скрывает его от моего взгляда.

— Ну, конечно, твоей безопасности, — он ухмыляется. — Ты не веришь, что я своего рода защитный механизм?

Выдавливаю из себя жалкое фырканье.

Он встает передо мной, и я инстинктивно отшатываюсь назад.

— Салама, ты должна была знать лучше. В отличие от тебя, я не устаю, не чувствую боли и не остановлюсь, пока не получу то, чего хочу. Борясь с самой собой, борясь со своим разумом, — он крутит пальцами, и мой пульс ускоряется, пока кромешная тьма окутывает нас, пока не остается ничего, кроме его ледяных голубых глаз и блеска белых зубов, — ты не победишь.

Я ничего не вижу. Не слышу слабых голосов протестующих снаружи. Ничего не существует, кроме Хауфа и меня в этой черной дыре. Он протягивает руку к моему подбородку, и я вздрагиваю, но он не трогает меня. И все же его власть надо мной так велика, что я поднимаю глаза, дрожа и застывая на месте.

— Я и есть бесконечность и вечность, а ты нет, — шепчет он. Он проводит пальцем, которого я не чувствую, по впадине моего горла, но мои зубы все еще стучат, будто чувствую лезвие его ногтя. — Найди способ заполучить эту лодку.

Утреннее солнце сочится по моему дрожащему телу. Одеваюсь, пытаясь игнорировать тяжесть присутствия Хауфа в моей жизни. Мой живот урчит от голода; мои конечности болят. Но никакая моя боль не имеет значения, пока могу спасать жизни сегодня. Если я смогу исправить свои недостатки. За все жизни, которые не смогла спасти вчера.

Год, который я провела в фармацевтической школе, не подготовил меня ни к чему из этого. Даже если бы закончила ее, это ничего бы не изменило. Никогда не должна была заниматься той работой, которую делаю сейчас. Мои занятия на первом году были в основном теоретическими, а мои лабораторные работы были посвящены смешиванию простых формул, закладывающие основу для изучения новых знаний в последующие годы.

Мой первый день в больнице был сродни тому, как меня бросили в глубокую яму без уроков плавания. Я научилась плавать, грести ногами и держаться на плаву, прежде чем тяжесть волн утащила меня вниз.

В полдень катастрофа обрушилась в виде шрапнели, падающей на близлежащую начальную школу. На детей.

Когда их привозят, мир замедляется. Мои ноги увязли в липкой крови, пятнающей мои кроссовки. Я стою посреди бойни, наблюдая, как передо мной разворачиваются мгновения между жизнью и смертью. Мои глаза ловят каждую падающую слезу и каждую душу, поднимающуюся на встречу со своим Создателем.

Вижу ребенка, плачущего по своей матери, которой нигде не видно.

Вижу мальчика не старше десяти лет с поджатыми губами, лицом белым как полотно, с большим куском металла, застрявшим в его правой руке. Он морщится от боли, но не издает ни звука, не желая пугать свою младшую сестру, которая держит его другую руку и плачет «te’eburnee»¹⁰.

Вижу врачей, последних в Хомсе, качающих головами при виде маленьких, вялых, хрупких тел и переходящих к следующему пациенту.

Вижу маленьких девочек с неестественно вывернутыми ногами. В их глазах заключен весь смысл того, что должно произойти. Ампутация.

Хотелось бы, чтобы нас транслировали в прямом эфире на всех каналах и смартфонах мира, чтобы все могли увидеть, чему они позволяют случиться с детьми.

Маленький мальчик начинает петь со стеклянными глазами, уставившись в потолок. Он без рубашки, его черные волосы редкие. Грудь вздымается с каждым вдохом; он изо всех сил пытается наполнить легкие. Я вижу ребра, считаю каждое из них. Он поет одну из многих песен о свободе, созданных повстанцами. Его молодой голос тихий, но сильный. Он переносит хаос и встраивается в стены больницы. Если бы эти стены могли говорить, представьте, что бы они сказали. Я иду к нему в трансе, ведомый только мелодией его пения. Рядом с ним никого нет. Ни его ноги, ни руки не оторваны. Кровь не течет изо рта и не капает с головы. Он не приоритет. И все же... Я сжимаю его руки. Они холодны, как лед. Его маленькое пальто, должно быть, осталось в школе, завалено обломками.

— Ты ранен? — спрашиваю я сквозь безмолвные слезы.

Он не перестает петь, но голос его становится тише. Я проверяю его пульс: он медленный и неестественный. Я не вижу никаких ран.

— Ты ранен? — спрашиваю я снова, настойчиво. При таком темпе его сердце остановится.

Он поворачивается ко мне.

— Меня зовут Ахмад. Мне шесть лет. Ты можешь помочь мне найти мою маму? — тихо говорит он. Его глаза, темно-синие, так глубоко запали в череп, что я боюсь, что они исчезнут.

Он в шоке. Я снимаю свой лабораторный халат, надеваю на него. Я согреваю его руки в своих и целую их.

— Да, habibi¹¹. Я найду твою маму. Можешь сказать, если тебе больно?

— Я странно себя чувствую.

— Где?

— Моя голова. Я чувствую... сонливость, — он грубо кашляет, — и моя грудь... я не знаю.

Внутреннее кровотечение.

Я зову доктора Зиада. Доктор спешит ко мне и проверяет пульс Ахмада. Ахмад говорит ему, что он хочет пить, пока доктор Зиад осматривает его голову. Сильная жажда может означать только одно. С глубоким вздохом он качает головой.