Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 11

Но чем ближе я подходил к своему особняку, тем тише становился гул войны в моей голове. Свет в окнах горел мягко, призывно. Там был другой мир. Мир, где не нужно было бороться с давлением в две с половиной тысячи атмосфер. Мир, где главной проблемой был прорезавшийся зуб, а не треснувшая уральская сталь.

Я тихо отворил тяжелую дубовую дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Захар, тенью следовавший за мной, остался на крыльце. Ему тоже нужна была передышка.

В прихожей пахло воском и сушеными яблоками. Этот запах мгновенно вышиб из меня дух казенной мастерской. Я стянул сапоги, стараясь не грохотать, и повесил кафтан. Руки… Я посмотрел на свои руки. В черноте под ногтями, в мелких ссадинах от металлической стружки, пахнущие железом и «веретенкой». Я долго тер их щеткой в умывальнике, смывая грязь, но запах, этот въедливый запах прогресса, кажется, въелся в кожу намертво.

Из гостиной доносились голоса. Тихий, воркующий голос Маши и сосредоточенное сопение.

Я прошел по коридору и замер в дверном проеме.

Картина, открывшаяся мне, ударила по сердцу сильнее, чем отдача любого орудия.

Посреди комнаты, на пушистом ковре, сидела Маша. Она что-то шила, склонив голову, и свет лампы играл в её волосах золотыми искрами. А у дивана Сашка играл своим любимым штангенциркулем.

Его лицо было воплощением предельной, космической серьезности. Брови насуплены, губы сжаты в ниточку, глаза внимательно рассматривали детали.

Увидев меня, он замер на мгновение, а потом с криком «Папа пришел!» быстро побежал ко мне.

Мои руки, еще помнящие холодную дрожь станка, подхватили его на бегу. Я почувствовал тепло его маленького, сбитого тела.

— Оп-па! — выдохнул я, прижимая сына к груди. — Полет нормальный, штурман!

Сашка сначала прижался ко мне, а потом залился звонким, счастливым смехом, хватая меня за лацкан рубахи.

— Па-па! — твердил он, радостно обнимая меня.

— Егорушка! — Маша вскочила, роняя шитье. Она подбежала к нам, обнимая обоих сразу.

Я сел на ковер, не выпуская сына из рук. Он тут же принялся исследовать пуговицы на моей рубашке, пытаясь рассмотреть их внимательнее. Мои грубые, шершавые пальцы с въевшейся в поры чернотой осторожно гладили его по спине, по мягким волосикам на затылке.

Этот контраст разрывал меня изнутри.

Только что я держал в этих руках смерть. Я точил цилиндр, чтобы гасить энергию, способную разнести каменную стену. Я думал о том, как лучше убивать людей, которые придут на мою землю.

А сейчас я держу жизнь. Маленькую, хрупкую, абсолютно беззащитную жизнь, которая пахнет молоком, а не пироксилином.

Сашка ухватил меня за палец — тот самый, на котором была свежая царапина от заусенца на металле. Сжал крепко, по-мужски.

— Ты мой сынок, — прошептал я ему, глядя в чистые, ясные глаза, в которых не отражалось ни войны, ни боли, ни моих страшных знаний из будущего. — Ты будешь ходить по этой земле. Твердо будешь ходить.

Я посмотрел на Машу. В её глазах стояли слезы счастья, но за ними я видел и тревогу. Женщины чувствуют войну раньше, чем начинают грохотать пушки. Она видела мою усталость, мою черноту под ногтями, мою одержимость «грибами», «замками» и «откатниками».

— Тяжелый день? — тихо спросила она, касаясь моей щеки прохладной ладонью.

— Продуктивный, — улыбнулся я, перехватывая её руку и целуя ладонь. — Мы победили трубу, Маш. Она больше не течет.

— Это хорошо, — она не спрашивала деталей. Ей было важно другое. — Ты поужинаешь? Агафья пирог с капустой испекла.

— Позже, — я снова перевел взгляд на сына, который теперь пытался стянуть с меня часы. — Дайте мне пять минут. Просто посидеть вот так.

Я прижал Сашку к себе крепче.

Через год, может, чуть больше, сюда придет Наполеон. Великая Армия, собранная со всей Европы. Сотни тысяч штыков, тысячи орудий. Они придут, чтобы перекроить этот мир, чтобы установить свой порядок.

Придут ли они в Тулу? Вряд ли. Но волна докатится и сюда.

Если я не успею.

Если я не доделаю этот проклятый тормоз отката. Если Строганов не пришлет сталь. Если Кулибин ошибется в расчетах сверления поршня.

Нет.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. Та самая, что заставляла меня точить металл деревяшкой.

Сашка завозился, устраиваясь поудобнее у меня на руках, и положил голову мне на плечо. Его дыхание щекотало шею. Это было самое мощное топливо в мире. Куда там пироксилину.

Я закрыл глаза, впитывая это тепло. Запоминая этот момент.

Мягкий свет лампы. Шорох платья Маши. Тяжесть сына на руках. Запах пирога из кухни.

Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.

— Ну все, герой, — я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. — Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.

— Ты снова уйдешь? — в голосе Маши не было упрека, только грусть.

— Не сегодня, — я встал, передавая ей сонного Сашку. — Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.

Маша кивнула, прижимая сына к себе.

— Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.

Она не знала, какой ценой. И слава богу.

Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.

Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.

Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.

Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.

Наконец-то.

Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.

Обоз.

Это даже обозом назвать было сложно. Скорее — военная операция по перемещению государственной казны.

Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.

Следом за мной, громыхая сапогами, выбежал Кулибин. В одной жилетке, с лупой на лбу, он напоминал безумного гнома, почуявшего запах золота.

— Довезли? — хрипло спросил он, вглядываясь в пыльные силуэты всадников.

— Сейчас узнаем, Иван Петрович. Сейчас узнаем.

Мы спустились во двор. Казаки спешивались, хмуро оглядываясь по сторонам. Старший урядник, огромный детина с перевязанной грязной тряпицей головой, спрыгнул с передней телеги и, прихрамывая, подошел к нам.

— Егор Андреевич? — спросил он, щурясь от солнца.

— Я.

— Принимайте груз, барин. — Он сплюнул дорожную пыль. — Барон Строганов велел головой отвечать. Три засады по дороге. Двоих моих положили под Казанью. Но довезли.

У меня похолодело внутри. Три засады?

— Где она? — спросил я.

Урядник кивнул на центральную телегу. Она была особая — на рессорах, усиленная, с широкими колесами, чтобы не вязла.

Мы с Кулибиным подошли к ней, как к алтарю.

В ней лежал длинный, бесформенный кокон. Войлок. Толстый, серый, грубый войлок, перетянутый сыромятными ремнями. Сверху — промасленная дерюга. Выглядело это так, словно они везли мумию фараона, а не кусок железа.

— Разгружайте! — гаркнул я заводским. — Осторожно! Как хрусталь! Если уроните — лично расстреляю перед строем!

Рабочие, почуяв в моем голосе стальные нотки, засуетились. Подкатили кран-балку. Завели стропы.