Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

Я подошел к станку и заглянул внутрь злополучной трубы, зажатой в патроне. Даже при тусклом свете лампы были видны кольцевые риски. Мелкие, едва заметные глазу, но для гидравлики под давлением это были не царапины, а каньоны.

— Конечно, свищет, — констатировал я, проводя ногтем по внутренней поверхности. Ноготь отчетливо цеплялся за гребни металла. — Поршень с кожаной манжетой по такой поверхности работать не будет. За один выстрел кожу сжует в лохмотья, а масло превратится в эмульсию с металлической стружкой.

— Так других станков нет! — взорвался Федор, ударив кулаком по станине. — Мы тут стволы сверлим, а не зеркала для императрицы полируем! Нету такой точности в природе!

— Есть, Федя. Есть, — тихо сказал я, вытирая руки ветошью. — Только резцом ее не взять.

Кулибин хмыкнул, присаживаясь на высокий табурет.

— И чем же вы ее возьмете, полковник? Заговором? Или эфирных духов вызовете, чтобы они подсказали?

Я проигнорировал подначку. В моей голове всплыло слово, которое здесь, в 1811 году, звучало бы как заклинание некроманта. Хонингование.

Процесс, без которого невозможен ни один двигатель внутреннего сгорания. Метод получения идеальной геометрии и шероховатости. У нас не было хонинговальных головок с алмазными брусками. У нас не было станков с ЧПУ. Но у нас была физика. И у нас были руки.

— Федор, снимай резец, — скомандовал я, скидывая мундир и закатывая рукава рубахи. — И найди мне кусок дерева. Березу или бук, потверже. Цилиндрический, диаметром чуть меньше нашего канала.

— Деревяшку? — Железнов вытаращил глаза. — Вы, Егор Андреевич, шутите? Железо деревом точить?

— Не точить. Притирать. Тащи. И войлок. Толстый, плотный войлок. И — самое главное — наждачный порошок. Самый мелкий, какой найдешь. Просей его через шелковый платок, если придется. Мне нужна пыль, а не песок.

Мастера переглянулись. Кулибин перестал улыбаться и подался вперед, явно заинтересовавшись новой безумной идеей.

Пока Федор бегал за материалами, я быстро набросал эскиз на замасленном столе.

— Притир, Иван Петрович, — пояснил я механику. — Мы сделаем инструмент, который не режет металл, а слизывает его. Микрон за микроном.

Через десять минут мы превратили токарный станок в подобие пыточной машины.

Я взял принесенный березовый чурбан и выточил из него цилиндр. Затем распилил его вдоль ножовкой, но не до конца, чтобы он мог пружинить, расширяясь.

— Теперь войлок, — скомандовал я.

Мы обклеили деревянный «хон» полосками войлока. Получился мохнатый ершик, который входил в трубу с большим натягом.

— Смешивай, — кивнул я Федору на банку с маслом. — Сыпь наждак прямо в масло. Густо сыпь, чтобы сметана получилась.

Черная, жирная, абразивная жижа. Паста для притирки клапанов, только в промышленных масштабах.

— Смотрите внимательно, и ты, Федор, и вы, Иван Петрович. Это называется «выглаживание». Мы не будем пытаться срезать бугры резцом. Мы их сотрем.

Я обильно намазал войлочный притир черной пастой.

— Запускай! Обороты самые малые!

Федор открыл заслонку. Воздух пошел, станок натужно загудел, труба начала медленно вращаться.

Я вставил притир в отверстие. Раздался противный, скрежещущий звук — наждак вгрызся в металл.

— А теперь, — прокричал я сквозь шум станка, — следите за руками! Нельзя просто держать!

Я ухватился за деревянную рукоять притира обеими руками. И начал двигать его. Вперед-назад. Вперед-назад.

Внутрь — наружу. Внутрь — наружу.

Вращение детали и возвратно-поступательное движение инструмента.

— Сетка! — крикнул я, чувствуя, как вибрирует дерево в руках. — Мы должны нанести сетку! Если просто крутить — нарежем канавы! Если просто толкать — сделаем продольные царапины, по которым потечет масло! А так — мы срезаем верхушки гребней крест-накрест!

Пот заливал глаза уже через минуту. Это была адская работа. Притир закусывало, его пыталось вырвать из рук, провернуть. Мышцы спины и плеч горели огнем.

— Масла! — рявкнул я. — Федор, лей масло, не жалей!

Железнов, завороженно глядя на процесс, плеснул из кружки прямо в трубу. Скрежет сменился шипением. Из цилиндра потекла черная грязь — смесь отработанного масла, абразива и, самое главное, мельчайшей стальной пыли. Того металла, который мы снимали.

— Ещё! Шире шаг! — я работал всем корпусом, как гребец на галерах. Вперед — до самого дна. Назад — почти до выхода.

Минут через десять я выключил станок. Руки дрожали мелкой дрожью.

— Вытирай, — выдохнул я, отступая на шаг.

Федор намотал чистую тряпку на палку и сунул внутрь трубы. Тряпка вышла черной, как сажа. Он повторил процедуру раз, другой, третий, пока ветошь не осталась чистой.

Затем он поднес лампу к торцу трубы и заглянул внутрь.

В мастерской повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание и как масло капельками падает на пол.

Федор медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде, привыкшем к грубой кузнечной работе, читался суеверный ужас пополам с восторгом.

— Гляньте… — прошептал он. — Иван Петрович, гляньте… Оно ж… как вода в колодце.

Кулибин соскочил с табурета с резвостью юноши. Он выхватил у Федора лампу, чуть не опалив себе бороду, и уткнулся носом в цилиндр.

Долго смотрел. Молчал. Потом провел внутри мизинцем.

— Зеркало… — пробормотал он. — Чертово зеркало. Ни единой риски.

Я подошел. Внутри грубой, ржавой снаружи трубы сияла идеальная, темная гладь. В ней отражалась лампа, мое лицо, всклокоченная борода Кулибина. Никаких «волн». Никакой «стиральной доски». Геометрия была выправлена самой природой процесса — притир сам себя центровал и выравнивал.

— Несите поршень, — скомандовал я, чувствуя, как отпускает напряжение.

Федор принес стальной шток с поршнем, на котором уже были надеты кожаные манжеты.

Я смазал их чистым маслом и подвел к краю цилиндра.

— Ну, с Богом.

Я мягко надавил. Поршень вошел туго, с приятным, упругим сопротивлением. Никакого заклинивания, никакого скрежета. Только мягкое, маслянистое скольжение.

Я протолкнул его до середины.

— А теперь — главное.

Я резко дернул шток назад.

Раздался сочный, громкий хлопок. ЧПОК!

Как пробка из бутылки шампанского.

Вакуум.

Герметичность была абсолютной. Воздух не успел просочиться. Если воздух не прошел, то вязкое масло не пройдет тем более.

— Держит, — констатировал Кулибин. Он смотрел на меня уже без тени насмешки. — Мертво держит. Значит, сургуч не понадобится.

Я устало отер лицо, размазывая по лбу грязь.

— Федор, — сказал я мастеру, который все еще гладил холодный металл цилиндра. — Запомни этот способ. Назовем его… хонингование. Теперь все цилиндры тормоза отката будешь делать так. Деревянный притир, войлок, наждачная паста и терпение. Много терпения.

— Сделаем, Егор Андреевич, — твердо ответил Железнов. — Теперь, когда понятно как… Руки сотру, а сделаю.

— Вот и славно.

Я посмотрел на Кулибина. Старик задумчиво вертел в руках мой самодельный деревянный инструмент, перепачканный черной жижей.

— Простота спасет мир, — пробормотал он. — Деревяшка и песок победили железо. У вас, полковник, удивительный талант возвращать нас в каменный век, чтобы получить результат века грядущего.

— Главное — результат, Иван Петрович. Цилиндр готов. Теперь дело за сверлением отверстий в поршне. И вот там… там мы с вами попляшем еще похлеще, чем здесь. Но масло течь больше не будет.

Я вышел из мастерской в прохладу ночного двора. Руки гудели, но это была приятная боль. Цилиндр раздора пал. На очереди была физика жидкости.

Завод не отпускал меня даже за порогом. В ушах продолжал стоять визг токарного станка, перед глазами плыли масляные пятна, а нос, кажется, навсегда пропитался запахом абразивной пасты и раскаленного металла.

Я шагал по мокрой брусчатке тульской улицы, чувствуя, как ноют мышцы спины после безумной пляски с деревянным притиром. Но это была хорошая боль. Боль сделанного дела. Цилиндр держал вакуум. Первый шаг к укрощению отдачи был сделан.