Тайна Ледяных Пиков - Сейдж Аэлинн - Страница 5

Глава 9: Ночной визит

Ланс замер на пороге. Он был в холщовой рубахе, на плечи накинут походный плащ. За его спиной в доме было тихо – Лирель и дети спали. Он вдруг ощутил, как его мир с Айвен начал охватываться льдом. Он увидел не лорда Фейринга, не стратега. Он увидел зверя в клетке собственной ярости. И он знал, как с такими обращаться – без страха, без агрессии, с бесконечным, каменным спокойствием.

«Фейринг, – произнёс Ланс тихо, но так, чтобы его было слышно сквозь ветер. Голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. – Войди. Такие слова не должны висеть на ночном ветру. И твоё лицо говорит, что тебя везли не в карете.»

Он отступил в сторону, пропуская того в скудно освещённую приёмную – комнату с грубой мебелью, оружием на стенах и запахом кожи, дыма и сушёных трав. Фейринг, движимый инерцией бешенства, шагнул внутрь, его взгляд метнулся по углам, будто ища улики.

Ланс закрыл дверь, оставаясь стоять у неё. Не блокируя выход, но занимая позицию хозяина, принимающего незваного, опасного гостя.

«Я не буду отрицать,что знаю леди Айвен, – начал Ланс, не приближаясь. Его руки были спокойно сложены на груди. – И не буду отрицать, что дорожу её… дружбой и профессиональным мнением. Но твоё утверждение, лорд, ошибочно в самой своей основе.»

«Ошибочно?! – Фейринг выдохнул слово с такой силой, что, казалось, воздух задрожал. – Ты ворвался в её мысли! Ты украл…»

«Никто не может украсть то, что дано добровольно, – мягко, но неумолимо перебил Ланс. Его голос был как валун, о который разбиваются волны. – И мы говорим не о краже. Мы говорим о голоде. О долгом, изматывающем голоде души, который я не создавал. Я лишь… случайно оказался тем, кто подал чашу с водой. Не вино, не мёд – просто воду. Потому что её мучила жажда, Фейринг. И все эти годы источник был рядом, но она не могла до него дотянуться. Ты был слишком занят, чтобы заметить, что человек умирает от жажды у тебя под окном.»

Фейринг сжал кулаки, но слова, точные и безжалостные, как хирургический скальпель, проникали сквозь броню его гнева.

«Ты говоришь,семья раскололась из-за меня? – продолжил Ланс. – Это значит, ты веришь, что был монолит. Но монолит не дрожит от первого же дуновения ветра извне. Монолит сначала разрушается изнутри. От времени. От холода. От отсутствия тепла. Ты борешься не со мной. Ты борешься с её отражением в зеркале, которое наконец-то показало ей целого, сильного человека. И этот человек – она сама – пугает тебя больше любого врага на поле боя.»

«Ты ничего не понимаешь! – выкрикнул Фейринг, и в его голосе впервые прорвалась не ярость, а мучительная, детская обида. – Я дал ей всё! Всё: имя, положение, безопасность!»

«Именно, – кивнул Ланс, и в его глазах вспыхнула не злоба, а бесконечная, усталая печаль. – Ты дал ей всё, что можно купить. Сердце, доверие, внутренний покой – это не титулы, которые можно вписать в грамоту и положить в сундук. Их нельзя завоевать раз и навсегда. Их нужно заслуживать. Каждый день. Каждым услышанным словом. Каждым взглядом, в котором человек видит не «проект», а себя. Айвен – не трофей твоих побед. Она не крепость, которую ты взял когда-то. Она живая река. И ты много лет пытался построить на ней плотину, думая, что этим овладеешь её силой. А я… – он сделал паузу, будто признаваясь в чём-то и себе. – Я просто предложил ей течь. И в этом течении она обрела силу, которая сегодня так пугает тебя. Силу быть собой. Без твоего разрешения.»

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как одеяло. Ярость Фейринга, не найдя ожидаемого столкновения, начала оседать, обнажая голую, нестерпимую боль под ней. Он смотрел на этого простого воина в поношенном плаще, который говорил с ним не как вассал с лордом, а как равный с равным. Говорил правду, от которой не было спасения. Правду, которую он всю жизнь прятал под ковёр рациональных объяснений.

Он проиграл. Битву за её душу. И проиграл её не сегодня. Он проиграл её годами тишины за ужином, годами разговоров о делах вместо разговоров о снах, годами, когда он восхищался её «необычной» красотой, но никогда не спрашивал, каково это – быть «необычной» в мире, который ценит только классику.

Казалось, буря отступила. Фейринг выпрямился, в его взгляде мелькнула тень прежнего, расчётливого стратега, оценивающего безвыходность позиций. Он глубоко, с трудом вдохнул, и когда заговорил снова, в его голосе не было уже ни ярости, ни боли. Была ледяная, неоспоримая воля. Последний бастион его власти.

«Я… требую, – сказал он тихо, но каждое слово било, как молот. – Чтобы вы прекратили. Всё. Любое общение с моей женой. Письма. Встречи. Эти… мысленные шепоты. Всё.»

Это был не крик отчаяния. Это был приказ. Признание поражения в войне за душу и попытка силой сохранить хоть видимость контроля над её жизнью. Он смотрел на Ланса, ожидая возражений, готовый к новой схватке.

Ланс лишь медленно, с бесконечным сожалением, покачал головой.

«Это,– произнёс он так же тихо, – уже вне моей власти. И, смею думать, вне твоей. Ты можешь запереть её в самой высокой башне Белого Шпиля. Ты можешь разбить все кристаллы связи в королевстве. Ты можешь отправить меня на самый дальний рубеж. Но ты не сможешь стереть «остров» в её душе. Потому что он – часть её теперь. Как шрам после старой раны. Как знание, однажды обретённое. Как дыхание. Запретить это – всё равно что приказать ей перестать дышать.»

Ланс сделал шаг вперёд, и в его глазах, цвета летнего неба, вспыхнула та самая стальная воля, перед которой замирали драконы.

«А я,Фейринг, – продолжал он, – дал ей слово. Никогда не приказывать. Только просить. И сейчас я прошу тебя. Одумайся. Ты отчаяно пытаешься спасти старые развалины , запрятав под них свою жену…спрятать правду… и именно поэтому ты уже проиграл. Не проигрывай с достоинством. Постаряйся понять ее…ее мир, ее душу…ты так много тратишь сил на то, чтобы казаться, вместо того, чтобы действительно быть, Фейринг.»

Но Фейринг уже не слушал. И тем более не мог принять того, что говорит Ланс. Ведь принять означало признать, что всё, что он строил, всё, во что верил – сила, контроль, логика – оказалось бессильно против простой человеческой близости. Он резко развернулся, толкнул дверь и шагнул в ночь, оставив за спиной немого свидетеля крушения своего мира.

Ланс долго стоял у порога, глядя в темноту, куда умчался всадник. Внутри него бушевала теперь иная буря – тревога за Айвен. Он знал, что с этой минуты всё изменится. Тихая, внутренняя война подошла к концу. Начиналась другая. Открытая. И первой её жертвой, по жестокой иронии, должна была стать их связь. Он чувствовал это кожей. Чтобы защитить её от этого обезумевшего от боли человека, ему придётся нанести удар самому. Самый болезненный удар – отступить.

Он закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Где-то в доме тихо скрипнула половица – Лирель. Она не вышла. Она дала ему пространство для этой битвы, которую он только что проиграл, выиграв моральную победу. Победа эта была горькой, как полынь. И её вкус он теперь должен был предложить Айвен.

Глава 10: Холодный плен молчания

Тишина, наступившая после того визита, была особого свойства. Не смиренная, лечебная тишина, а полная, гнетущая пустота, как после ухода войска, оставившего после себя лишь вытоптанную землю и смрад пожарищ.