Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма - Страница 4

— Потому что я вижу в тебе то, что когда-то задавил в себе. И мне стало интересно, что выйдет, если дать этому дышать. Это мой личный эксперимент. Оплата долга — в том, чтобы быть моим подопытным кроликом. Достаточно честно?

— Нет. Это по-прежнему извращенно.

— Возможно. Но таковы условия. Ты согласна? Или предпочитаешь, чтобы я позвонил Максу прямо сейчас и рассказал, как его невеста рыдает у меня в квартире?

У меня не было выбора. И в этом была горькая, унизительная правда.

— Я согласна.

— Отлично. — Он повернулся, взял со стола ключ-карту. — Это дубликат. Он будет работать только в эти два дня. После — деактивируется. Книгу выбирай любую. Уборщица придет послезавтра утром. До ее прихода ты должна уйти.

Он прошел мимо меня к лифту. Я стояла, сжимая в руке холодный пластик ключа.

— Виктор.

Он обернулся, уже нажимая кнопку.

— Вы действительно считаете, что Макс… что он ищет в мне маму?

— Я не считаю. Я знаю. Его мать ушла, когда ему было десять. К более успешному мужчине. Он до сих пор ищет ту самую, безусловную, не уходящую любовь. Ты готова дать ему это навсегда? Забыть о себе? Стать тихой гаванью для чужой травмы?

Лифт приехал с тихим звоном.

— Подумай об этом. В тишине. Когда будешь одна.

Двери закрылись, и он исчез. Я осталась одна в огромной, молчаливой квартире. Давление, которое он оказывал своим присутствием, исчезло, но его место заняла гнетущая пустота. Я медленно обошла комнату. На полке были книги по экономике, истории искусства, философии на разных языках. Я нашла томик Бродского на русском. Открыла наугад.

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать…»

Я прижала книгу к груди и медленно опустилась на диван. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начал звучать собственный кровоток. Я отменила свидание с Максом. Просто так. Из-за приказа другого мужчины. И теперь сидела в его логове, как заложница, которая почему-то не рвется на волю.

Я закрыла глаза и попыталась представить его вопрос. Кто я, когда никто не видит? В памяти всплывали лишь роли: старательная студентка, любящая невеста, надежная подруга. За ними была только усталость и смутное, неоформленное беспокойство. Какой-то голод, которому не было имени.

Я открыла глаза и уставилась в окно на огни города. Он дал мне ключ и два дня. Не для того, чтобы соблазнить. А для того, чтобы я… нашла себя? Это звучало нелепо. Но эта нелепость была страшнее прямой угрозы. Потому что с угрозой можно бороться. А с тем, чтобы заглянуть в собственную пустоту, нужно остаться наедине.

Я провела пальцами по обложке книги. Эксперимент. Я была его экспериментом. А он… чем он был для меня? Тюремщиком? Учителем? Зеркалом, отражающим неприглядную правду?

Внезапно я поняла, что жду этих двух дней. С тревогой, со страхом, но жду. Потому что в моем расписанном по минутам существовании это была первая по-настоящему свободная, хоть и украденная, точка. Точка, где я принадлежала только себе. Или тому, кто я есть на самом деле.

Это осознание было самым пугающим за весь вечер.

Тишина в его квартире оказалась обманчивой. Она не была пустой. Она была наполнена мной. Моими мыслями, которые, лишенные привычного фона в виде музыки, болтовни по телефону или голоса Макса, зазвучали оглушительно громко. Я просидела с книгой два часа, но слова сливались в кашу. Я ловила себя на том, что просто смотрю в окно и думаю. Не о курсовой, не о свадьбе, не о том, что сказать маме. Я думала о том, кто я есть, когда не нужно ни о ком думать. И ответ был пугающим — я не знала.

Вернувшись в общагу, я попыталась утопиться в рутине. Конспекты, стирка, болтовня с соседкой по комнате Катей о новых сериалах. Но все было будто через стекло. Я выполняла действия, а настоящая я наблюдала за этим со стороны. Как будто Виктор своим экспериментом выдернул какую-то важную шестеренку, и механизм моей жизни продолжал работать, но уже с другим, чужим звуком.

Макс заметил. За ужином в нашей обычной пиццерии он положил свою руку на мою.

— С тобой все в порядке, Лисенок? Ты какая-то далекая.

Я машинально улыбнулась. Улыбка получилась натянутой, как маска.

— Устала. Курсовая готова начерно, нервничаю.

— Не нервничай. Все сдашь. Ты у меня самая умная, — он сказал это тепло, предсказуемо. Раньше эти слова меня грели. Сейчас они прозвучали как заученная мантра. Как будто он не видел, что происходит внутри, а просто читал по привычному сценарию.

Я посмотрела на его лицо — милое, открытое, с легким беспокойством в глазах. Он любил меня. Искренне. И я любила его. Но эта любовь вдруг показалась мне домом, в котором я жила много лет, не замечая, что стены стали тесными, а вид из окна — однообразным.

— Спасибо, — сказала я и откусила кусок пиццы. Она была безвкусной.

— Кстати, папа спрашивал о тебе.

У меня в горле все сжалось. Кусок пиццы встал комом.

— Да? А что?

— Просто как дела. Говорит, ты ему понравилась. Немного скованная, но милая. Он редко так отзывается. Обычно всех моих подружек на дух не переносит, — Макс засмеялся, но в его смехе была доля гордости. Он хотел одобрения отца. И получил его. Через меня.

Мне стало тошно. Я представила, как Виктор говорит это с тем же выражением ледяного удовлетворения, с каким наблюдал за моими слезами. Он ставил галочку. Первый этап эксперимента прошел успешно.

— Я даже не думала, что вы так часто общаетесь, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ну, он занятой, конечно. Но старается. Говорит, хочет лучше узнать тебя. Может, даже пригласить нас вместе куда-нибудь. В яхт-клуб, например.

— В яхт-клуб? — я не смогла скрыть легкое недоумение. Наш с Максом мир состоял из пиццерий, кино и прогулок по парку. Яхт-клуб был частью другой вселенной. Викторовой вселенной.

— Да, это было бы круто, правда? — глаза Макса загорелись детским восторгом. Он видел в этом жест примирения, одобрения. Он не видел сети.

Весь остаток вечера я была на автомате. Смеялась в нужных местах, кивала. А внутри бушевала буря. Он втирался в нашу жизнь. Аккуратно, почти невинно. Через сына. И Макс, мой добрый, наивный Макс, сам протягивал ему ниточки, по которым тот мог тянуть к себе.

Проводив его, я вернулась в комнату. Катя уже спала. Я села у окна, упершись лбом в холодное стекло. Во мне боролись два чувства. Первое — жгучий, почти панический страх. Он не отпустит. Его игра только началась, и я была не просто пешкой. Я была связующим звеном между ним и его сыном. Инструментом для чего-то большего, чего я не понимала.

И второе… Второе было стыдно признать. Это был азарт. Тот самый острый, запретный интерес. Мир Макса был безопасным и плоским, как раскраска. Мир Виктора был опасным, объемным, как пропасть. И заглядывая в нее, я чувствовала не только ужас падения, но и дух свободы. Потому что на дне той пропасти не было правил, приличий, ожиданий. Была только голая, неприкрытая правда. И он требовал, чтобы я стала такой же. Настоящей.

Мой телефон вибрировал в тишине. Незнакомый номер. Но я уже знала, чей он. Сердце бешено заколотилось. Я не стала брать трубку. Пусть звонит. Я не обязана.

Через минуту пришло смс. Без подписи.

— Задание выполнено. Наблюдение было… познавательным. Отдохнула от роли примерной невесты?

Я чуть не швырнула телефон об стену. Он наблюдал. Все два часа. Сидел где-то в своем офисе в Москве и смотрел, как я пытаюсь читать, как смотрю в окно, как ворочаюсь на диване. Чувство тотальной беззащитности накрыло с новой силой.

Я набрала ответ, пальцы дрожали.

— Это было унизительно.

Ответ пришел почти мгновенно.

— Это было честно. Ты никого не развлекала. Не притворялась. Впервые за долгое время. Чувствуешь разницу?

Я чувствовала. И в этом была самая ужасная часть. После той тишины шум моей обычной жизни казался фальшивым и назойливым. Даже сейчас, в тихой комнате, в голове стоял гул от необходимости быть кем-то для Кати, для Макса, для родителей.