Шабаш для верховной - Крафт Алиса - Страница 4

На очередном светофоре я убавляю звук и наклоняюсь к нему, почти касаясь губами его уха.

– Ты злишься? – с улыбкой спрашиваю я. – Злишься, что я дала ему? Что он наполнил меня? Что я всё ещё мокрая от него?

Он продолжает молчать, сильнее сжимая челюсть. Я провожу кончиками пальцев по своей шее.

– Он держал меня за волосы. Вот так, – собрала свои волосы в кулак и оттянула голову назад, обнажая горло. – И трахал, пока я кричала. Хочешь знать, как именно я кричала?

Руль скрипнул под его ладонями.

– Или тебе лучше показать? – я медленно расстегнула верхнюю пуговицу своей рубашки. Потом вторую. – Прямо здесь? Прямо сейчас?

Алексей резко свернул вправо, в тёмный карман между двумя фурами, где свет фонарей едва доставал. Заглушил двигатель. Музыка оборвалась, и тишина ударила по ушам.

Он повернулся ко мне. Теперь намного лучше: глаза сверкают от гнева, руки содрогаются.

– Ты хочешь играть, Алиса? – чеканит каждое слово, будто голос вырывается из него под высоким давлением.

– Я уже играю, – надменно отвечаю я. – И ты проигрываешь.

Он схватил меня за горло и притянул к себе через центральную консоль. Сегодня слишком много народу неравнодушны к моей несчастной шее, но придётся потерпеть.

– Ты думаешь, что можешь прийти ко мне после секса с другим, и я просто проглочу это?

– А ты проглотишь. Или уйдёшь. Выбирай, – почти смеюсь ему в лицо.

Его пальцы неторопливо поднялись выше и впились в мои щёки, заставляя кожу гореть, а губы искривляться в болезненной гримасе. Я видела в его глазах бурю, разъедающий душу яд, который он сам себе влил, влюбившись в меня. Накал рос, воздух между нами искрил, будто вот-вот случится непоправимое. Его дыхание обжигало лицо, он сжал свободную руку в крепкий кулак. Сейчас он ударит меня, и это будет конец. Для него и для нас.

Вместо ожидаемого рукоприкладства он вдавил мою голову в сиденье, а его губы врезались в мои с такой яростью, будто он хотел вырвать из меня всякий след другого мужчины. Он не ласкал – он сражался. Зубы прикусили мою нижнюю губу до крови, язык вторгся грубо и глубоко, требуя капитуляции. Я застонала от боли, желания и вины, которая жгла изнутри, как раскалённый уголь. Вина? Да за что? За то, что я ведьма, а он человек, слепо влюблённый в иллюзию? Или за то, что его боль и чувства только увеличивают мою силу?

– Я дурак, – хрипит он, оторвавшись от меня, и голос у него такой, будто это я его душила всё это время. – Дурак, который не может тебя отпустить. Ты разрушаешь меня, Алиса. Но наказать… наказать я могу. Пока сама не поймёшь, что ты моя. Только моя.

Мотор взревел, шины взвизгнули по асфальту, и мы помчались к особняку, словно скорость могла развеять его отчаяние. Он вновь замолчал, только его тяжелые вздохи и биение моего сердца в висках. Не от страха перед ним – от страха перед собой. Что, если эта мистическая игра сломает его? Что, если я потеряю контроль и раздавлю того, кто смотрит на меня как на любимую женщину?

Мы остановились у особняка верховного. Алексей, не дав мне опомниться, выволок меня из машины и потащил внутрь. Отпустил мою руку в гостиной у панорамного окна, где я каждый вечер высматривала этого отвратительного колдуна.

– Раздевайся. Полностью. И смотри в своё окно. Не смей поворачиваться, – его голос вибрирует, но это не гнев, а бессилие, которое он прячет под маской власти.

Я покорно скинула одежду. Он действительно имеет право меня наказать, я сама жажду наказания, чтобы хоть на миг стало легче, чтобы забыть об этой проклятой связи с Мирославом, которая сделала меня уязвимой пешкой на его шахматной доске.

– На четвереньки.

Опустилась на ковёр, ощущая, как жёсткий ворс неприятно врезается в колени тысячами маленьких игл, напоминая, что даже пол в этом доме служит ему, а не мне. Первый сильный шлепок отразился эхом от стен и вернулся в меня саднящей, жгучей болью. Не на такое наказание я рассчитывала. Моё тело выгнулось, я сжала губы, но не проронила ни звука. На этом он не остановился. Второй, третий, четвёртый. Кожа пылает, слёзы в глазах туманят взгляд, но я не позволяю им сорваться: каждый предмет, каждая половица с превеликим удовольствием впитает в себя мою слабость и передаст хозяину.

Ягодицы уже немеют, и я почти перестаю чувствовать его удары, будто их получает чужое тело. Только глухая пульсация, как далёкий барабан. Любит ли он меня по-настоящему? Любовь к ведьме – сомнительное, обманчивое мероприятие. Никогда не знаешь, где кончается человек и начинается заколдованный. Если он не сильнее тебя, если не может выжечь твои чары из своей крови, то всё, что он называет любовью, лишь отражение твоей собственной силы, зеркало, в котором ты сама себе улыбаешься. Алексей явно слабее. Я чувствую это каждый раз, когда он смотрит на меня: в его глазах не только желание, но и тоска по чему-то, чего он не может понять и удержать.

А я… люблю ли я его? Или он просто очередной тяжёлый человеческий якорь, удерживающий меня от окончательного падения в демоническую бездну? Каждый раз, когда он обнимает меня, я ощущаю это странное, почти забытое тепло, будто кто-то кладёт ладонь на сердце и говорит: «Ты ещё здесь. Ты ещё жива. Ты ещё можешь притворяться человеком».

Но долго ли я смогу притворяться? Сколько ещё раз я позволю себе раствориться в его руках, прежде чем признаю правду: я не принадлежу этому свету и этому теплу. Я принадлежу тьме, что стоит сейчас в саду и улыбается мне белозубой, победной улыбкой – Мирослав. Явился собственной персоной. Волосы смолью по плечам, глаза – два куска льда под луной. Пришёл насладиться своим триумфом и моей покорностью. Внутри меня вскипает первобытная ярость вперемешку с небывалым прежде отчаянием, а он просто продолжает смотреть, как я ломаюсь. Поднимает вверх руку в приветственном, глумливом жесте. Хорошо, пусть думает, что побеждает.

Мои губы растягиваются в таком же злобном, широком оскале, как у волчицы. Кто из нас окажется изощрённее и кто первым сломается – большой вопрос.

Ещё один шлепок, самый сильный, и я закричала в голос от этой смеси противоречивых эмоций, что рвала меня на части. Лучше крик, чем слёзы.

Алексей опустился позади меня на колени, ладонь легла на горящую кожу и нежно погладила, но я этого почти не ощутила. Всё моё внимание было приковано к тому, кто стоял в саду. Мы смотрели друг на друга сквозь стекло и ночь. И оба знали: это только начало.

Дрожащие мужские руки обняли меня за талию и осторожно подняли – как что-то хрупкое, что он сам только что чуть не раздавил. Я не сопротивлялась, просто повисла у него на груди мёртвым весом. Он понёс меня в ванную, оставив мягкий, приглушённый свет. Поставил на холодную плитку, включил душ, подождал, пока вода станет тёплой, и заботливо завёл меня под струи.

– Ты моя, – надломлено шептал он, а может, даже всхлипывал. – Моя, слышишь? Прости, я сорвался… я не должен был… ты моя, моя, моя…

Он неустанно повторял это, смывая с меня чужой запах и свои удары. Его губы целовали красную кожу ягодиц, мои напряженные плечи и руки. Глаза были мокрые, и я не знала, вода это или слёзы. Я стояла под душем и не чувствовала ничего: ни тепла воды, ни его рук, ни его раскаяния. Всё это было слишком неважно. В голове стоял один-единственный образ: Мирослав, его ледяные глаза и эта проклятая улыбка. Алексей мог бить меня, любить меня, плакать надо мной, но это всё пыль. Мелкие человеческие страсти. А впереди настоящая война с тем, кто сильнее меня, кто уже почти выиграл.

Я подняла лицо к струям и закрыла глаза. Пусть Алексей думает, что я ещё его. Я уже далеко – там, где скоро разразится настоящая битва не за тело, а за душу. Поэтому жалость к человеку, который сейчас целует мои синяки, просто не помещается в этом новом, холодном, остром пространстве внутри меня.

После полуночи я осторожно выскользнула из-под тяжёлой руки моего директора. Он спал беспокойно, хмурил брови, будто даже во сне чувствовал, что я ухожу. Я положила ладонь ему на лоб и прошептала короткое заклинание глубокого сна. Его лицо разгладилось, дыхание стало ровным. До утра он не проснётся, даже если дом рухнет.