Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 62

В класс для самостоятельных занятий вваливается охранник и кладет на стол бандероль размером с мою ладонь:

— Строганов, посылка тебе.

Первая весточка из дома. Разворачиваю обертку. Внутри плотный, почти как древесина, сдержанно-рубиновый пласт пастилы. Втягиваю запах и вспоминаю состав — брусника, калина, черемуха. Никакого сахара — только мед для связки.

…Ульяна готовила пастилу сама — отбирала ягоды, томила их в русской печи, чтобы ушла лишняя влага, а потом долго мяла в глубоком корыте. В ее родной семье, благородной, но совсем небогатой, ничего зазорного не видели в том, чтобы работать руками. Ульяна сохранила эти привычки, даже став распорядительницей состояния Строгановых.

Отделяю от пласта ломтик — пастила чуть тянется на изломе. Отдает дымком, прелыми листьями и морозной рябиной. Вкус — суровый, настоящий: сначала бьёт по кислинке, а уже потом приходит медовое послевкусие, согревающее изнутри. Егор любил эту пастилу — как все, что Ульяна для него делала. Вечно разочарованных в нем родителей он боялся, сверстников дичился, и юная тетка, добрая и смешливая, была для него единственным человеком, с которым он чувствовал себя в безопасности.

Под пастилой — написанное от руки письмо:

'Милый Егорка! Каждый день молюсь и плачу о тебе. Если и в обычной школе тебе приходилось несладко, то как-то ты приживешься в колонии для преступников? Но Человек Иисус милостив, а рвачи Бельские не всесильны. Надеюсь, теперь мы сможем противостоять их омерзительным козням. Егорушка, у меня появился добрый и благородный друг, который обещает нас с тобой защитить. Большего в письме сообщить не могу — кроме того, что, даст Бог, получится устроить тебе на Рождество поездку домой. Вволю наобнимаемся, и тогда я все-все тебе расскажу.

Прошу тебя, не ходи без шапки на улицу и, что бы ни происходило, береги сон, от бессонных ночей ты становишься совсем плох. Сбереги себя ради меня, потому что я с ума схожу от тоски и тревоги.

Твоя тетка Ульяна'

Из обрывков воспоминаний Егора воссоздаю лицо Ульяны. Гордой холодной красоты старшей сестры ей не перепало, но она милая, оживленная, с хорошей светлой улыбкой. Сколько Ульяне сейчас — двадцать три года? Что там еще за «добрый и благородный друг» нарисовался? Трудно ли обвести вокруг пальца наивную, выросшую в глубинке девушку? Ульяна как могла защищала своего больного племянника, а сейчас, кажется, сама нуждается в защите. Значит, у меня есть дела не только в колонии…

Из коридора доносится шорох. Входит Аглая, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Можно к тебе? — спрашивает эльфийка с необычной для нее вкрадчивостью.

Как будто это мои личные покои, а не общий класс для самостоятельных занятий! У девчонок своего нет, их корпус маленький, поэтому сюда они приходят вполне официально.

— Конечно! Позаниматься хочешь? Тебе, может, помочь с математикой или с физикой?

Сам ощущаю в своем голосе преувеличенное какое-то дружелюбие. Честно говоря, не знаю, как относиться к Аглае после того, что произошло в той кладовке. Немцов, допустим, простил ее, но ведь он здесь — учитель. Учителя вообще не имеют права обижаться на учеников, это другого плана отношения. А я-то вроде бы Аглаин ровесник, хотя на самом деле старше… Не знаю, в общем, как с ней дальше общаться. Поначалу она мне нравилась, казалось, у нас есть точки соприкосновения — но потом ее перекинуло в дичь… У девушки явно проблемы, и если мы сблизимся, хотя бы даже просто как друзья, эти проблемы отчасти станут моими. А оно мне надо? Чего-чего, а проблем мне собственных хватает.

Черт возьми, эта красотка свой дом сожгла. Судя по ее статье, никто всерьез не пострадал, но я даже не знаю — она что-то для этого сделала или случайно повезло?

— Нет, я не уроками заниматься пришла, — говорит Аглая и садится не на один из стульев, а на парту прямо напротив меня, чуть сбоку. Поспешно сдвигаю в сторону свои бумаги. Форменные брюки на Аглае облегают круто изогнутое бедро и невероятно длинные ноги. — Я хочу принести тебе извинения за то, что случилось тогда, в кладовке.

— Слушай, ну, случилось и случилось. Ты не меня обидела, в конце-то концов, так что это даже и не мое дело. А я сам дурак, забыл про браслеты с их ограждающим контуром. Вот, мне тут пастилу из дома прислали, хочешь?

— Нет, пастилы я не хочу. А насчет браслетов…

Алая тянется ко мне, накрывает мою руку своей — горячей и удивительно нежной. Меня словно шибает током… но именно что «словно».

— Я попросила Вектру отключить ограждающий контур, — шепчет Аглая. — На час точно хватит… Melinyel.

От Аглаи пахнет морем и иссушенными на солнце травами. Тонкие пальцы пробираются под обшлаг моей куртки, массируя запястье нежно, но требовательно. Жар ее тела накатывает на меня волной, но это не лихорадка — эльфийка здорова, более чем. Интересно, как это ощущается, когда… Аглая едва заметно тянется, и теперь форменная ткань облегает великолепную грудь — верхняя пуговица уже расстегнута. Восемнадцатилетнее тело отзывается на приоткрывшееся с бурным энтузиазмом, и все становится совсем понятно и совсем просто.

Здесь есть симпатичные девчонки, но эльфийка безусловно превосходит их всех, она — само пламя, отлитое в безупречную форму. Очевидно, почему она пришла именно ко мне и именно теперь. Лучшая должна быть с лучшим, победитель должен получить приз — и прямо сейчас. Встать, взять ее за бедра, рвануть к себе…

Вот только Аглая — она же не приз. Она — живая девушка со своими проблемами… с кучей, черт побери, проблем. И какая-то из этих проблем привела ее сюда, на этот стол, и заставила принять эту соблазнительную позу — почти вынуждая меня просто взять то, что она так охотно, так жарко предлагает.

Настя бы так не сделала.

И я сам решаю, что мне брать, у кого и когда. Осторожно высвобождаю руку и отодвигаю стул.

— Ты замечательная девушка, Аглая, и заслуживаешь лучшего отношения — в том числе от себя самой. Не надо вот так — в пустом классе, с человеком, которого ты толком и не знаешь.

Аглая дергается, как от удара, прижимает колени к телу и обхватывает их руками.

— Так что, я даже для быстрого перепихона недостаточно хороша?

— Ты слишком хороша для быстрого перепихона. Не хочу, чтобы у нас получилась… просто еще одна выходка, о которой ты потом будешь жалеть. Послушай, здесь теперь многое будет меняться. То есть — я многое буду менять. Если мы сможем быть в этом вместе — как знать… когда получше узнаем друг друга. Ну, только не надо плакать, ничего плохого ведь не случилось. Мне нужна твоя помощь.

— В ч-чем?

— Хоть ты и девушка, а парни к тебе прислушиваются. В том числе отрезки, которые вообще никого не слушают. Потому что ты умная, сильная, решительная… и красивая тоже, конечно, хоть и не это главное. Мне нужно, чтобы мы с ними одинаково понимали происходящее. И я готов их выслушать, всегда. Мы уже не подростки, Аглая. Нельзя вечно противостоять жестокой реальности. Пора взрослеть и брать ее в свои руки. Да, все не получится сразу, будут издержки… это уж как водится. Я хочу, чтобы ты была на моей стороне. Вместе мы сможем изменить ситуацию.

— Посмотрим, — бросает Аглая, изящным движением спрыгивает со стола и уходит.

Провожаю ее взглядом. Что-то внутри колет — «ну не дурак ли, что от такого отказался?» Нет, не дурак, сейчас так правильно.

И только тут понимаю, что если бы я повелся, а потом нас застукали бы — такое дерзкое нарушение распорядка свело бы на нет все мои сегодняшние усилия. И, кстати, любуясь на девичьи красоты, я совершенно позабыл о камерах — а они тут везде, кроме технических помещений; обычно не работают, но раз на раз не приходится. Да, это был бы повод надолго упечь меня в карцер, и никакая инспекция не прицепилась бы — а то и вовсе причина для перевода во взрослую тюрьму.

Интересно, Аглая об этом думала? Хочется верить, нет. Надеюсь, это был просто внезапный порыв — пирокинетики вообще склонны к импульсивным поступкам. Но как знать… надо оставаться настороже.