Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 61

Смена идет уже полчаса, а все как взяли по два амулета — так только с ними и работают. Многие уже закончили и теперь демонстративно плюют в потолок.

Составленное по всей форме донесение в Управление ОСИН подписали почти все, только отрезки отказались. Утром Вектра собрала подписи у девчонок. Донесение составлено в пяти экземплярах, один из которых хранится сейчас у меня, второй — у Карлоса, а остальные три старожилы запрятали так, что, по их уверениям, никакой обыск не раскопает.

Шнифт, которого все в упор игнорируют, шипит что-то в рацию и через пару минут заявляет:

— Карлов — к господину начальнику колонии! Сейчас, бегом, по’эл⁈

Проходя мимо меня, Карлос ловит мой взгляд и едва заметно кивает: все идет по плану.

Прошлой ночью я битый час объяснял Карлосу, что именно ему надо будет сказать господину начальнику колонии Федору Дормидонтовичу Беломестных. Суть этой схемы мы с Немцовым и Усольцевым прорабатывали полдня. Андрюха отправил со своего планшета целую пачку запросов — у него, в отличие от нас, был выход в сеть — и поднял какие-то знакомства, а Немцов с его опытом государственной службы все эти аппаратные игры систематизировал. Мне осталось только вызубрить названия инстанций — всякие Приказы, Управы, Столы, Департаменты — а еще должности и фамилии заинтересованных лиц.

Цель была в том, чтобы выявить недоброжелателей администрации колонии и лично Беломестных среди местных чиновников. Тех, кто, во-первых, будет счастлив получить компромат, во-вторых, сумеет грамотно им распорядиться. Если наше донесение о нарушении Устава с целью личного обогащения ляжет на нужный стол — на карьере Беломестных можно будет ставить крест. Более того, у него появится превосходная возможность изучить пенитенциарные заведения, которые он возглавлял, изнутри. Если до этого вообще дойдет — наказания за казнокрадство в Государстве Российском весьма суровые.

Да, ничто не помешает Беломестных прямо сейчас запереть бузотеров в карцере, а особо отличившимся даже организовать несчастный случай; все осознавали, что такой риск есть. Но это никак не отменяло плановой инспекции, которая прибудет уже послезавтра, а кто из инспекторов шпионит на враждебную Беломестных партию, нашими стараниями знали теперь все воспитанники и воспитанницы.

Я доходчиво донес до Карлоса, что если он переметнется на сторону Дормидонтыча — это ровным счетом ничего ему не даст. После того, как от него публично открестилась вся банда, его авторитет в колонии полностью зависит от меня. И даже если он каким-то образом нейтрализует нас с Гундруком, былого влияния ему не вернуть, а кулаки бывают не только у орков.

С другой стороны, на место Карлоса в иерархии я не претендую. Он по-прежнему может оставаться старостой группы «Буки» — если только станет вести ее в том направлении, которое укажу я.

В общем, Карлоса я сейчас не опасался — он был кем угодно, но только не дураком. Скверно, что дураком мог оказаться Дормидонтыч. Если спесь окажется в нем сильнее инстинкта самосохранения — тем хуже для него, но и для нас тоже плохо, вот в чем проблема.

Урок уже выполнили даже самые неторопливые воспитанники. Повисает тревожная тишина, которую прерывает вопль:

— Строганов!

Дормидонтыч впервые на моей памяти лично является в мастерскую. Он выступает во всей красе — мундир, ордена, какие-то аксельбанты… Подчеркнуто медленно иду ему навстречу:

— Да, Федор Дормидонтович?

Не по уставу, уставное обращение — ваше высокоблагородие. Но не думаю, что сегодня вдруг именно это станет проблемой.

— Ты что тут устроил? Это же бунт! — орет Дормидонтыч.

— О нет, это — не бунт, — выделяю интонацией слово «это». — Это — требование соблюдения наших законных прав. Труд воспитанников сверх обязательного урока должен быть отмечен и вознагражден. Глава семь, пункт одиннадцать Устава.

Теперь мы стоим рядом. Дормидонтыч понижает голос:

— У Строгановых нет больше власти в этих землях.

Я тоже отвечаю негромко:

— Во-первых, я сейчас про Устав, а не про Строгановых. Во-вторых — пока нет. Но жизнь — штука переменчивая. Нашему роду уже доводилось переживать и падения, и взлеты.

— Но ты осужден за убийство!

— Многие великие представители великих родов были убийцами, — в моем мире это точно так, уверен, что и в этом тоже. — Послушайте, вы же понимаете, что я мог и не устраивать этого представления, а тихо передать донесение… Карлов сказал, кому и куда. Но зачем это вам? И зачем это мне? Бельские поставили бы нового начальника колонии. А с вами, я полагаю, мы вполне можем сработаться.

На нового начальника колонии пришлось бы заново собирать компромат. И он мог бы оказаться не настолько глуп, чтоб нарушать Устав в открытую.

— Чего вы добиваетесь? — спрашивает Дормидонтыч.

Пожимаю плечами:

— Карлов вам изложил… Соблюдения законных прав воспитанников, только и всего. Переработки должны засчитываться в рейтинг и оплачиваются. Деньги можно будет потратить в лавке, которую нужно будет открыть. Ваши доходы несколько просядут, но не так критично, как вам сейчас кажется — вы наживетесь и на перепродаже продукции, и на наценке в лавке. А может, доходы не просядут вовсе, ведь ребята будут работать на себя, то есть охотнее, чем из-под палки. И им все равно нужен будет рейтинг. В долгосрочной перспективе вы в накладе не останетесь.

Лицо Дормидонтыча становится нежным и мечтательным — так выглядят люди, которые быстро подсчитывают в уме деньги.

Я с самого начала знал, что воспитанники все равно будут перерабатывать. Носовые кровотечения на сменах никуда не денутся. По существу, примитивный феодализм заменится примитивным же капитализмом. Но изменится одно: появится связь между приложенными усилиями и их результатом. Воспитанники получат шанс разучиться быть беспомощными.

— Я про другое спрашивал, — почти миролюбиво поясняет Дормидонтыч. — Лично ты, Строганов, чего добиваешься?

Это уже не риторический вопрос, и задан он без издевки. Отвечаю серьезно:

— Соблюдения фамильного девиза. Все должно иметь свою цену.

На выходе из мастерской ловлю на себе тяжелый взгляд Никиты Бугрова. Отрезки плотной группой стоят у него за спиной. Их, по ходу, больше, чем я полагал. Кажется, у меня теперь новый источник проблем.

Ничего, разберемся.

Сегодня я отменил свои самопровозглашенные факультативные занятия — Усольцев, как и обещал, прислал выдержки из уголовного дела Егора. Быстро понимаю, что Андрюха не соврал: развалить обвинение будет непросто, дело расследовалось весьма тщательно. Само по себе преступление никаких сомнений не вызывало — камера в кабинете засняла ссору, а эфирные слепки однозначно свидетельствовали, что заклинание, вырвавшее воздух из легких Александера фон Бахмана, было сотворено Егором Строгановым и никем иным. Ульяна давать показания против подопечного отказалась, но это по существу ни на что не повлияло.

Пара десятков экспертиз разного уровня — от уездного доктора до московских профессоров — исследовали возможное внешнее воздействие, которое могло подтолкнуть Егора к преступлению. Были проверены гипотезы о химическом отравлении, веществах, воздействующих на психику и различных видах магического вмешательства; не подтвердилась ни одна. Что бы ни толкнуло Егора на убийство — этот импульс определенно шел изнутри.

Другой консилиум установил, что Егор отдавал себе отчет в последствиях своих действий. То есть осознавал, что схлопывание легких человека приведет к его немедленной смерти. Тут оспаривать нечего — Егор был своеобразным юношей, но определенно не дураком, мыслил ясно и трезво.

Сам Егор утверждал, что момента убийства не помнит — что, по мнению психиатров, для аффекта достаточно типично.

Вот только я же помню, что в момент атаки он не думал ни о чем, действовал словно робот, которому отдали команду. Мыслей об ответе на зло насилием у него не возникало — не только в отношении этого пижона Александера, вообще никогда, ни в чей адрес; его сознание просто в эту сторону не работало. Значит, чего-то все эти многочисленные экспертизы не учли, что-то было пропущено. Нужно раскапывать жизнь Егора и искать, кто имел мотив и возможность навязать больному мальчику собственную волю…