Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 53

Камушек ложится на доску с тихим стуком.

— А это тяжелое, мр-рм… — он катает черный камень между ладонями. — Скорая помощь, ехать в больницу или не соглашаться…

Черный камень встает рядом с белым.

— А тут окончание школы! — белый камень почти подпрыгивает в его руке. — Шампанское на выпускном… — белый.

— Обучение грамоте в земской школе! В двадцать лет! — опять белый, и в голосе слышится чужая радость. — Государев букварь бесплатно для всех!

— А это Великая война началась… — черный камень падает на доску тяжело, со стуком.

— А это пошли с отцом на синематограф! Бородатый гном крутит ручку… — белый легко порхает на свое место.

Лодочник один за одним выкладывает самые обычные камни… И мы со Степкой совершенно другими глазами начинаем смотреть на здешнюю гальку под ногами. Она усыпает берег толстым слоем, хрустит под ботинками.

Ладно, гоблин глядит скорее с недоумением, переминается с ноги на ногу. А вот я… Я тоже начинаю что-то слышать.

Те самые шепоты, бормотание, выдохи. Теперь они складываются в слова. В образы у меня в голове. В пустяковые, смутные картинки — стоит лишь захотеть увидеть или услышать. Цветной ковер на стене с выцветшими розами, тень на ступенях парадного в полдень, выцветшая фотокарточка в треснувшей рамке… «Колька, вынеси попить!», «Нужна гистология», «За многолетнюю службу…» Но гораздо, в сотни раз больше других воспоминаний. Старинных. Древних! Воины рубят друг друга саблями, кровь брызжет на утоптанную землю, уруки в мохнатых шапках скачут по степи на низкорослых конях, плывут струги с парусами по широкой реке…

Моргаю, трясу головой — так с ума сойти можно! В висках начинает пульсировать боль. Что мое — мое. А чужого не надо! Образы и голоса нехотя отступают.

— Здеся все такое? А вот это чего, например? — Степка поддевает носком ботинка угловатый камушек с острым сколом.

— А ну, не топчи, как слон волосатый! — ругается Лодочник, бросаясь к камню. — Это, вишь, с острым краем, хотя и старое, не обтерлось еще… Давно я его искал, по всему берегу ползал… Такие ценятся на особицу!

Подавляю желание всмотреться в этот камушек. «С острым краем»… что-то недоброе в нем чувствуется. Лишнее это сейчас. Задача — выбраться!

Снова перевожу взгляд на доску. Криповый дед выставил камушки в три ряда с каждой стороны — точь-в-точь как для шашек.

— Какие ставки? — спрашиваю прямо.

— Выиграешь — и я вам открою портал, — щерится Лодочник, обнажая редкие желтые зубы. — Проиграешь — не обессудь!

Обвожу взглядом побережье. Теперь сложенные из камней пирамидки, разбросанные повсюду, воспринимаются совершенно иначе. Их десятки, может, сотни — старые и новые, высокие и низкие.

— Да, — кивает слепой карлик, мистически уловив направление моих мыслей. — Они все проиграли. Кто-то хотел, чтобы я его перевез через темную воду… Кто-то — чтоб выпустил обратно наверх.

Судя по количеству пирамидок, этот подболотный чемпион не проигрывал вообще никогда. Тысячи партий, тысячи жизней.

Откашливаюсь, горло пересохло.

— У меня есть несколько вопросов.

— Хватит болтовни, — нетерпеливо машет рукой он, и рукав тулупа шуршит. — Срубишь мой камень — отвечу на твой вопрос. Один камень — один вопрос! Уговор?

Я медлю секунду, потом соглашаюсь:

— Эм… Равновесно. Но всё-таки насчет правил, уважаемый, надо договориться… на берегу, так сказать. Во что играем? В шашки? А может, в поддавки? Откуда я знаю, может, вы только в шашки умеете!

Лодочник подбоченивается, песок сыплется с тулупа мелким дождем:

— Я-то? Во всё умею! У меня, милый мой, не голова, а этот… Как его, ваш… компуктер! Я тут сидючи, преисполнился в познании… Но только смотри мне! — грозит узловатым пальцем, ноготь на котором черный и толстый. — Чтобы игра была настоящая! Без обмана чтоб. Будешь жульничать…

Он выхватывает откуда-то из-под полы двух сушеных раков, панцири блестят в тусклом свете.

— Волшебные, — поясняет Лодочник с гордостью. — Мы с тобой сядем на раков. Кто будет жульничать — того рак клешней цапнет за мягкое место. Согласен?

— Слыш, Никель… Нитка… Короче, братан! — шепчет Степка, подступая ближе. — Хочешь, я на рака сяду вместо тебя? Я, если что, терпеливый, ужас! Меня в детстве осы кусали — даже не пикнул!

Отмахиваюсь, не отрывая взгляда от Лодочника:

— Погоди, Нос. Итак, условия договора! Играем в реально существующую игру, честно: используем собственные силы, подсказками, помощью других не пользуемся. Я выиграл — ты нам открываешь дорогу обратно в наш мир. Вот туда, откуда мы появились. И чтобы времени наверху прошло… ну, скажем, полчаса. Не больше! Я проиграю — я остаюсь здесь навсегда. Ну а если я твой камень срубаю — отвечаешь на мой вопрос. Каждый раз, честно и полно. Уговор, дядя?

— На раках, на раках сидим, — скрипит Лодочник, потирая руки.

— Не могу запретить взрослому йар-хасут посидеть на раке. Ладно, уговор.

Жмем руки: ладонь у карлика твердая, точно старая древесина, с глубокими трещинами-морщинами.

— Играть будем… — торжественно провозглашаю я, выдерживая паузу, — в «Чапаева»!

И начинаю проворно переставлять камни по своему усмотрению.

— Мои белые! — объявляю походя.

— Нечестно! — вопит старик, брызгая слюной. — Нету такой игры! Чичир, куси его немедленно!

Но рак, которого я аккуратно подложил под колено, не двигается. Потому что есть такая игра! Советская классика.

— Объясняю правила, — невозмутимо говорю охреневшему карлику, стараясь говорить медленно и четко. — Тур первый — «солдатики». Задача — сбить камень противника своим камнем, нанеся по своему камню один щелчок, не больше. Если не справился, или если твой камень вылетел за пределы доски — ход переходит противнику. Справился — продолжаешь бить дальше!

И пуляю своим белым камушком по черному ряду, вышибая сразу два. Камни со стуком катятся по земле.

— Нечестно! — голосит Лодочник, изо рта несет затхлостью и тиной. — Хрен тебе, как тебя… Ты, Никто! Не буду в это играть!!! Уй-юй-юй-юй-юй…

Это второй рак вцепился ему прямо в задницу, разрезав волшебной клешней тяжелый тулуп, как бумагу.

— По уговору с меня два вопроса, — напоминаю я спокойно.

— Не буду я отвечать! Ой-ой-ой-ой-ой! Чир, хорош уже, отпусти! Ладно, спрашивай, мучитель!!!

Размышляю, потирая подбородок.

— Сколько лет тут сидишь, лодочник? Точно.

— Сколько-сколько… Давно! Дюжину лет и еще одиннадцать месяцев. До этого мой отец службу нес, а до него — дед.

— А тебе годков сколько? — второй вопрос не менее важен.

— Мне-то? Сорок! Сорок кругленько!

Уже сносно. Я-то начал бояться, что здесь какой-то мистический Харон, помнящий времена древних скифов. Или как в этом мире… древних снага? Но все попроще. Обычный, получается, перевозчик, всего-то сорокалетний мужик. Правда, выглядит плоховато — на все семьдесят. А что у него плотоядный остров в подчинении — это, считай, служебный ресурс.

Играем дальше. Я щелкаю по камням с хирургической точностью.

Лодочник встречает каждый вылет черного камня с доски горестным завыванием, раскачивается взад-вперед. Но протестовать больше не решается — рак его основательно приструнил. Белые уверенно наступают, захватывая один ряд за другим, черные не нанесли ни одного удара — Лодочник даже не пытается.

Расспрашиваю об устройстве мира йар-хасут, мотаю на ус каждое слово. Наконец, черных камней на доске не остается вовсе.

— Второй раунд! «Матросики». Переворачиваем камни обратной стороной.

Во втором раунде я увлекаюсь, прицеливаясь слишком долго — мой собственный камень от сильного щелчка улетает с поля.

Лодочник с торжествующим воплем склоняется над доской, тулуп волочится по земле.

— Сейчас мы тебя, Отросток! Покажу тебе кузькину мать!

— Не грози Южному Централу, Клубень! — парирую я.

Паромщик оказывается на диво опасным соперником — даром что слепой! Пальцы у него чуткие, слух острый. Не следовало давать ему шанса на удар — этак он мне и хода не даст! Как я ему — в прошлом туре. Карлик методично расстреливает ряды белых — не хуже, чем я только что бил по черным! Каждый щелчок выверен. Отвоевывает пару рядов… И почти что третий… Наконец, на доске остается всего один белый камень, сиротливо белеющий на темном дереве.