Кларк и Дивижн - Хирахара Наоми - Страница 4
- Предыдущая
- 4/15
- Следующая
Розины связи с нисейскими группами помогли нам сориентироваться, как идти в ногу со всеми в Тропико в начале Второй мировой войны. Ричард Токашики, чей отец владел цветочным магазином на Лос-Фелиз, подсказал ей, куда следует сдать наши радиоприемники и охотничье ружье отца, которым он отпугивал кроликов. Также Ричард подтолкнул Розу к тому, чтобы примкнуть к патриотическому движению “Японо-американская гражданская лига”. На всяких дневных мероприятиях они ставили столики и пытались привлечь новых членов. Роза все пыталась подбить и меня на это, но я не могла отойти от Расти, который совсем слег и перестал есть. Казалось, он знал, что с нами произойдет, а может, вбирал в себя невысказанное напряжение, царившее в доме.
Как-то раз я сдалась и после выступления лидера Лиги из Юты вместе с Розой села за стол, регистрировать новых участников. Я чувствовала себя настоящей мошенницей, потому что сама-то членом Лиги не была. Нужно было подписать что-то вроде клятвы верности, приложить черно-белую фотографию, как на документ, и оставить отпечаток указательного пальца правой руки. В заявлении говорилось, что мы поддерживаем и защищаем Конституцию, “и да поможет мне Бог”. Подпись каждого заверял публичный нотариус, и членам Лиги рекомендовалось носить эту бумажку в кармане или же кошельке как доказательство того, что предъявитель ее – настоящий американец.
Это дело пришлось мне не по душе. Присоединиться к Лиге могли только те, кто родился в Америке. Но как насчет наших родителей? Ведь именно им пришлось приложить столько стараний, чтобы наладить свою жизнь в Америке. Они сами выбрали это, стремились к этому. Тогда как мы с Розой чудесным образом оказались здесь, в чудесной Америке, даже не совершив путешествия через Тихий океан.
Я была одной из двухсот нисеев, учившихся в городском колледже Лос-Анджелеса. Остальные студенты были из японских общин с северной и южной окраин, с Бойл-Хайтс и из Маленького Токио и часто кучковались по территориальному признаку. Я не принимала учебу так уж всерьез, и зиму 1942 года провела, как и Роза, большей частью работая на овощном рынке. Он изменился, как будто сильное землетрясение разрушило его фундамент. Работники стали грубей и нетерпеливей. Некоторые клиенты отказались делать у нас заказы, никак этого не объяснив. Но в одном случае диспетчер сети продуктовых магазинов прямо заявил, что это из-за того, что мы япошки.
Папу это, похоже, не слишком обеспокоило. “Еда нужна всем. Все хотят есть. И все знают, что наши овощи – лучшие”, – сказал он Рою и всем остальным. Но улыбка исчезла с его лица, как только люди вышли из кабинета.
Я боялась заговаривать о том, что Расти стал совсем плох, потому что все в семье были поглощены военными переменами. Однажды пятничным днем на заднем дворе, глядя на то, как тяжко пес дышит, я не смогла этого вынести. Потребовалось три неуклюжие и мучительные попытки, чтобы поднять и уложить Расти в тачку, которую я выкатилаа из сарая. По колдобинам бульвара Глендейл, мимо железнодорожного депо, я доставила его к магазину, где принимал и зоотехник, который вообще-то лечил лошадей.
Ветеринар подтвердил то, чего я опасалась. У моей собаки отказывало сердце. Расти посмотрел на меня понимающе. Он был готов уйти.
К тому времени, как мы вернулись домой, похолодало. Расти лежал под кедром и дышал еще тяжелей, чем раньше.
– Расти, ржавенький, я тебя люблю. Я люблю тебя, – повторяя это, я застегнула свое теплое пальто и улеглась с ним рядом. Смрад его дыхания и запах земли – эта смесь преследует меня до сих пор.
В окна были видны силуэты родителей и Розы, они собирались ужинать, ведь уже стемнело. Разобрать мамин отрывистый японский говор я не могла, но имя свое выделила. Я знала, что должна встать и сказать им, где я, но не хотелось оставлять Расти. И до того я устала, что провалилась в сон.
А когда проснулась, тело Расти было задубелым и ледяным, и я поняла, что его больше нет. Мысль о том, что его плоть расцарапают и порвут еноты или койоты, показалась мне невыносимой. Я сходила в сарай, взяла старую лопату и отыскала грядку, где мама по весне сажала свою мяту, шисо. Земля там была порыхлей. Я принялась копать и на полпути уткнулась в твердый грунт, который пришлось взламывать острием лопаты. Было совсем темно, когда я похоронила его.
В дом я вошла грязная с головы до ног.
– Что случилось? – спросила Роза, чуть не выронив тарелку, которую вытирала.
– Расти умер.
Ни слова никто не сказал, даже не отругали за то, что меня не было дома после комендантского часа.
Приказ о выдворении я впервые увидела в марте. Он был прибит к столбику с уличным телефоном возле популярного, в шотландском духе, ресторана на бульваре Лос-Фелиз. Кричащий черный шрифт “предписаний для всех лиц японского происхождения” вогнал меня в ужас. Говорилось там, что в начале мая мы, “иностранцы и граждане”, должны явиться в Пункт гражданского контроля по такому-то адресу в Пасадене. Приказано взять с собой постельное белье, туалетные принадлежности и одежду, но только в таком количестве, которое мы в силах донести сами. Куда же отправят нас власти?
Поскольку многих мужчин из верхушки иссеев уже забрали, их жены приходили к нам домой, растерянные и перепуганные. Мама старалась гасить каждую вспышку паники. Не время переживать, говорила она, не до переживаний. Нам предстоит пересечь неведомый водоем на шаткой весельной лодке. Если мы остановимся, чтобы поплакать или повопрошать, то точно пойдем ко дну.
Мы упаковали наши пожитки в картонные коробки, в соломенные сундуки, которые привезли наши родители, когда впервые приехали в Америку, и, конечно, в деревянные ящики для продуктов. Один немецкий фермер разрешил нам использовать свой сарай в Сан-Фернандо, и бо́льшую часть ящиков мы сложили туда. Мексиканец-овощевод взял на хранение наше столовое серебро и папины инструменты. Церковь в Глендейле согласилась сберечь наши фотоальбомы. По мере того как от меня отрезали части тела, раскладывая их по разным местам, я быстро училась ни к чему не относиться слишком сентиментально.
Рой, будучи владельцем овощного рынка, имел доступ к секретным сведениям от местных политиков и деловых людей. Однажды он зашел к нам сказать, что он, его мать и сестра собираются пораньше явиться в сборный центр в долине реки Оуэнс в надежде, что нас оставят там, а не переместят бог знает куда в другой штат. То место, куда нам лучше попасть, называлось Манзанар, это примерно четыре часа езды в сторону Долины Смерти, у подножия горного хребта Сьерра-Невада.
– По крайней мере, так мы останемся в Калифорнии, – сказал он.
Мы с родителями стояли в нашей разоренной гостиной, и Роза, которая обычно от Роя отмахивалась, теперь слушала его и кивала.
– Да, лучше бы знать, где мы окажемся, – согласилась она.
Папа написал карандашом список, где какие наши вещи хранятся, и засунул листок за ленту своей фетровой шляпы.
– Не успеете оглянуться, как мы вернемся, – сказал он.
Вообще папины эмоции менялись в зависимости от того, сколько он выпил, но, когда дело касалось семьи и бизнеса, его оптимизм пока что оказывался ключом к успеху.
Я таких надежд не питала. Прогулялась по бетонному берегу реки в поисках последней песни западных жаб. Положила полевые цветы на могилку Расти в том месте, где когда-то мама сажала мяту-шисо. Как и мама, я склонялась к тому, что мы вряд ли вернемся, и если даже вернемся, то прежними нам уже не бывать.
Когда в конце марта 1942 года мы прибыли в Манзанар, там уже стояли каркасы бараков, которых было более пятисот. Мы ехали караваном в сопровождении военной полиции. Я выбралась из папиной “модели А”, и у меня сжалось сердце. Ветер выл, трепал волосы, полоскал юбку, втягивая ее между ног. Военная полиция немедля конфисковала нашу “модель А”, и у папы вытянулось лицо, как будто он наконец понял, чего мы лишились.
- Предыдущая
- 4/15
- Следующая