Выбери любимый жанр

Недоразумение (Трагедия ошибок) - Буало-Нарсежак Пьер Том - Страница 1


Изменить размер шрифта:

1

Буало-Нарсежак.

Недоразумение.

Старик! Меня все зовут Стариком! Говорят, я одинокий и жестокий маньяк. Уверяют также, что я обладаю могучим умом и беспредельной властью. Я действительно стал, если верить тем книгам, которые уделяют моей скромной особе слишком большое внимание, Владыкой этого Мира.

Всеведущий, вездесущий, вершитель человеческих судеб, я заслужил, чтобы прозвище мое, Старик, писалось с большой буквы, я стою вне понятий добра и зла; передо мной преклоняются. Короче говоря, сегодня я считаю нужным, покончить с этой абсурдной легендой, развеять, как говорится, этот миф о себе. Я такой же человек, как и все, только у меня чуть более скептический взгляд на жизнь: возможно, потому, что на своем веку я повидал немало безрассудных действий, и потому, что сам совершал безрассудные поступки. Война — мое ремесло, это так. Побежденные никогда не вызывали у меня чрезмерной жалости. Но существует множество ни в чем не повинных людей, тех, кому приходится расплачиваться за других, кого поражают шальные пули, кто погибает по недоразумению. Тайная борьба всегда рождает ненужные драмы, которые никто не мог предугадать и которые уже нельзя исправить. Я часто думаю об этих драмах. В них есть что-то потаенное, коварное, необъяснимое. Они составляют грязную и кровавую накипь тайной войны. Возможно, у меня были победы. Я позабыл о них. Но воспоминания о бессмысленных жертвах преследуют меня. Будь я писателем, я бы сам рассказал об этом, чтобы показать людям, что секретные расследования — не совсем то, что они думают.

Впрочем, меня гораздо больше, чем сам разведчик, интересуют его жена, или брат, или друг, та или тот, чья жизнь будет исковеркана уже потому, что у человека, которого любишь, оказывается два лица, две жизни, два сердца, о чем окружающие даже не догадываются. Он всегда носит маску, а эту маску принимают за его лицо. Происходит ошибка, и разыгрывается трагедия, трагедия ошибок, самая невыносимая из всех.

Поскольку у меня нет литературного таланта, я ограничусь в этой первой истории лишь публикацией необработанных материалов: дневников и донесений. Знакомясь с этими документами, читатель сам мало-помалу узнает ту правду, которой не принято смотреть прямо в глаза. Ему и судить. Что касается меня, то свое суждение я уже вынес.

ДНЕВНИК ЖАКА

22 июля

Глупо вести дневник, я это прекрасно знаю. Но за последние три недели в моей жизни произошло столько событий, и событий столь необычных, что, если я сейчас не разберусь во всем сам, не найду времени заглянуть себе в душу, не пойму, каким я был «раньше», я чувствую, что совсем запутаюсь… Уже сейчас… да, уже сейчас я не знаю, кто я — Жак Кристен или тот, другой. Мне бы не следовало соглашаться. Теперь я как бы стал узником, выпущенным под честное слово. Я не могу спастись бегством. Слишком поздно. Во всяком случае, если когда-нибудь меня вынудят использовать ради своей защиты эти записи, я вправе буду утверждать, что попал в подобное положение в какой-то степени против собственной воли.

Мне надо бы восстановить все подробности, с самого начала. А именно такого рода работа мне претит. Я никогда не был педантичным. Я люблю беспорядок, и, мне кажется, в этом причина всех моих бед. Я никогда не задумывался о будущем. Всегда откладывал на завтра то, что мог сделать сегодня. Те, кто проявлял ко мне интерес, а Богу известно, я немало сделал, чтобы обмануть их ожиданья, не раз говорили мне, что я далеко пойду с моими способностями… И действительно, в двадцать лет я был скрипачом, подающим большие надежды. Если бы кто-нибудь проявил настойчивость, заставил бы меня трудиться, развивать свой талант, который расцвел почти без всяких с моей стороны усилий, одним словом, если бы кто-нибудь сумел взять меня в руки, как менеджер берет в руки боксера, я, может быть, не уступал бы сейчас самым известным скрипачам мира. Но у меня не было денег, я не умел просить, я не знал, что успех достается не лучшим, а самым ловким. К тому же я был красив. Я говорю об этом вполне бесхитростно. Я никогда не мог толком понять, что значит быть красивым. Но столько женщин говорили мне с одинаковой болью в голосе: «Как ты красив!», что я в конце концов согласился с ними. О! Мне это было совсем не трудно. Естественно, слова их льстили моему самолюбию. Что за чудесная игра — переходить от одной к другой, обволакивать их музыкой, осторожно ловить их в расставленные сети, словно прекрасных диких козочек! Как увлекала меня эта охота! Я не понимал, что таким образом жертвую суровыми годами, которые должен был посвятить честолюбивым устремлениям. Я соглашался на ангажементы, которых должен был бы стыдиться. Я играл в казино, в пивных. Мои учителя отвернулись от меня. Однако я все еще не понимал, что качусь в пропасть. Но вот однажды, в Каннах, меня словно молнией ударило. Я играл тогда в модном ресторане. Обстановка летнего отдыха, южного солнца, легких любовных связей, богатства нравилась мне. Я исполнял небольшие эффектные вещи, которые очаровывают купальщиц во время чая: «Китайский тамбурин», «Чардаш»… Мне аплодировали; я низко кланялся, как паяц, каким, в сущности, я и был. Однажды, не знаю почему, я заиграл «Арию» Баха. И сразу почувствовал, как в зале постепенно воцаряется тишина. Посетители перестали болтать. Я догадывался, что люди делают друг другу знак замолчать. Я и сейчас еще вижу официанта, застывшего с подносом, уставленным бутылками. В этот день во мне жила сама музыка. Не понимаю, почему она тогда выбрала именно меня, меня, который был ее недостоин. Я долго буду помнить мгновения, которые пережил, когда в воздухе замерла последняя нота: потрясенная тишина, звук упавшей ложки, и вдруг такой оглушительный, что я зажмурил глаза, взрыв восторга, гром аплодисментов, прокатившийся слева направо и вернувшийся обратно, он все нарастал, перешел в короткие возгласы: браво!… бис!… Случилось то, чего я никогда не знал, о чем тщетно мечтал, я услышал крики толпы, влюбленной толпы. Ощущение было столь необычным, столь сладостным, столь потрясающим, что все остальное потеряло для меня всякий смысл. Я почувствовал во рту горечь презрения и стыда. Вечером я готов был наложить на себя руки. Возможно, мне следовало тогда покончить с собой, но я слишком привык жалеть самого себя. И потом, я все еще надеялся, что удача улыбнется мне. Я играл в самых дешевых кафе и ресторанах, я был отвратителен самому себе, но надеялся вопреки всему. Ведь мне еще не было и тридцати.

Не стану описывать, как катишься по наклонной плоскости с открытыми глазами, прекрасно сознавая, что ты потерял. Я очень скоро понял, что, если только не произойдет чудо, мне не удастся удержаться даже на этом уровне. Мой талант сослужил мне дурную службу. Помогают посредственности. Меня же избегали. Я ставил в затруднительное положение. Вызывал чувство неловкости. А поскольку мне всегда отчаянно нужны были деньги, я соглашался на любые предложения. Но я утратил право быть требовательным, и меня нещадно эксплуатировали, это был порочный круг. И чем больше я увязал, тем острее ощущал свое одиночество. Само собой разумеется, я начал пить! Вино, хоть оно и действовало пагубно на мой характер, не повлияло ни на мою память, ни на руки. Виртуоз упорно не хотел умирать, я часто и сам тому удивлялся. У меня появилась своя манера изящно и быстро проигрывать наиболее трудные пассажи, смягчая их холодность и формализм. К тому же я сохранил мягкое, умеренное вибрато, великолепный звук, передававший, даже когда я был как в тумане, неподдельное волнение, без всякой тривиальности. Словно меня все еще питал чистейший источник, который ничто не могло замутить. Иногда, в конце недели, управляющий отводил меня в сторону и говорил: «Все было прекрасно, вы, без сомнения, хороший скрипач, но, понимаете, это не наш жанр!» И я уходил. Комнаты, которые я снимал, выглядели все более мрачными. Костюмы мои становились все более поношенными. У меня были любовницы на один вечер, которые шептали, послушав мою игру: «Да, весельчаком тебя не назовешь!» Я прекрасно понимал, что меня ждет. Расстаться со скрипкой? Я уже делал попытки. Но скрипка тотчас же снова завладевала мной. Зарабатывать себе на жизнь уроками? Но я не умел преподавать. Нельзя научить тому, что подсознательно живет в тебе, присутствует в тебе. Возможно, я мог бы играть в ансамбле. Но тогда надо было бы ходить на репетиции, терпеть руководителя. Нет. Я настолько привык к вольной жизни, что чувствовал бы себя как в тюрьме, если бы мне пришлось вести упорядоченную жизнь. Я взялся было сочинять музыку. Но у меня не хватало таланта, чтобы создать нечто возвышенное, а дешевая музыка была мне противна: К чему, впрочем, эти увертки? Мой корабль сел на мель. Я потерял управление и даже не испытывал желания взять в руки руль. Не так уж неприятно чувствовать себя жертвой кораблекрушения.

1
Перейти на страницу:
Мир литературы