12 великих античных философов - Коллектив авторов - Страница 282

Затем, хотя прежде у них тоже было правилом не показываться на людях идущими пешком, но держались они этого правила лишь для того, чтобы стать совершенными наездниками. А теперь у них на конях больше покрывал, чем на ложах, ибо они не столько думают о верховой езде, сколько о мягком сидении для себя. Разве не очевидно после всего этого, что и в военном отношении они должны быть теперь гораздо слабее, чем прежде? Ведь в прежнее время у них было в обычае, чтобы владельцы поместий поставляли со своих земель всадников для службы в войске, если была такая необходимость, а воины, несшие охрану страны, состояли на жалованье. Нынче же знатные люди делают всадниками и ставят на жалованье всяких привратников, пекарей, поваров, виночерпиев, банщиц, слуг, которые подают кушанья и убирают со стола, помогают при отходе ко сну и при вставании, наконец, косметов, которые подводят глаза, накладывают румяна и вообще совершают туалет своих господ. Разумеется, их тоже набирается великое множество, но пользы от них для войны никакой. Это подтверждают и сами нынешние события: в стране персов враги их чувствуют себя вольготнее, чем друзья. [1365] В самом деле, когда-то Кир покончил с обычаем дальних перестрелок и, одев в панцири всадников и коней и дав в руку каждому по копью, положил начало тактике ближнего боя; нынче же они и перестрелок издали не ведут, и в рукопашный бой вступать не желают. Пехотинцы по-прежнему вооружены плетеными щитами, саблями и секирами, чтобы сражаться так же, как это делали воины Кира, однако теперь и они не желают сходиться для боя. Наконец, и серпоносные колесницы не используются ими больше для той цели, для которой их предназначал Кир. Ибо тот, возвышая своих возничих почестями и отличая их перед всеми, всегда имел под рукой храбрецов, готовых устремиться на вражескую пехоту, тогда как нынешние правители даже не знают своих колесничих и думают, что те без всякой выучки сгодятся им не хуже закаленных бойцов. И действительно, они устремляются в атаку, но, прежде чем проникнуть в ряды неприятеля, одни, даже не желая того, сваливаются, а другие сами спрыгивают на землю, так что упряжки, лишившись возничих, нередко причиняют больше вреда своим, чем врагам. [1366] Впрочем, персы и сами понимают, какие военные средства остались теперь в их распоряжении; они смирились с существующим положением и никогда уже не вступают в войну без помощи эллинов, враждуют ли они друг с другом или же отражают нападения этих самых эллинов, потому что они убеждены, что и с самими эллинами надо вести войну при поддержке их же сородичей. [1367]

Итак, я полагаю, что вполне справился с той задачей, которую поставил перед собой. Думаю, что мне удалось доказать, что по сравнению с прежним временем персы и их союзники стали теперь нечестивее относиться к богам, бессовестнее – к сородичам, несправедливее – к прочим людям, стали трусливее вести себя на войне. Если же кто придерживается иного мнения, то пусть взглянет на их дела, и он найдет, что они полностью подтверждают мои слова.

Авсоний. Мозелла

Быструю я перешел с туманным течением Наву [1368]

И, подивившись стенам обновленным у древнего Бинга [1369]

(Галлия некогда здесь уподобилась Каннам [1370] латинским,

Здесь на равнинах лежат не оплаканы бедные толпы),

Дальше пустынным путем идя по лесам бездорожным

И никакого следа не видя труда человека,

Через сухой прохожу, тропою повсюду безводной,

Думний, Таверны, омытые вечным потоком, и поле,

Ста поселенцам сарматским отмерено было недавно,

И наконец Нивомаг на границе белгов я вижу:

Лагерь прославленный здесь Константином был дивным

построен.

Чище тут воздух в полях, и Феб лучезарным сиянием

С ясного неба уже пурпурный Олимп открывает.

Но понапрасну сквозь свод перепутанных веток древесных

В сумраке зелени ищешь глазами сокрытое небо;

Яркий, однако же, блеск и для взора прозрачную ясность

Светлого дня не таит нисколько воздух открытый.

Ласковых этих картин созерцанье напомнило живо

Мне Бурдигалу родную с ее культурой блестящей:

Вышки домов, на прибрежных обрывах повсюду висящих,

И виноград на зеленых холмах, и приятные воды

С тихим журчаньем внизу под ногами текущей Мозеллы [1371] .

Здравствуй, река, что отрадна полям, поселянам отрадна.

Городом, власти достойным [1372] , тебе обязаны белги;

Ты на высотах своих виноград возрастила пахучий,

А берега повсюду травой, покрыла зеленой.

Ты, словно море, несешь корабли; покато струишься,

Словно ручей, и насквозь, как озерные глуби, прозрачна.

Трепетом струй на ходу ты можешь сравняться с потоком,

Влагой своей питьевой побеждаешь холодный источник,

Всем ты владеешь одна, что в ключе есть, в реке и потоке,

В озере, в море с двойным теченьем – приливом, отливом.

Плавно ты воды несешь, не смущаясь ни шелестом ветра,

Ни разбивая струи у преграды подводного камня,

Не заставляют тебя ускорять до стремнины теченье

Мели, и нет посреди на тебе преграждающей путь твой

Суши нигде; справедливо рекой настоящей зовешься;

Так не бывает, когда рассекает течение остров…

Берег не кроешь ты свой тростником, порождением тины,

Не заливаешь, ленясь, берега безобразною грязью:

Посуху можно вплотную к воде подойти человеку…

Твердые здесь покрывают пески увлажненную землю,

Не сохраняют следы шагов отпечаток обычный.

Глазу до самого дна доступна прозрачная влага.

Тайн никаких не хранишь ты, река: как воздух прозрачный,

Если открыт кругозор, раскрывается ясному взгляду

И не мешает в пространство смотреть незначительный

ветер, —

Так, устремивши глаза в подводную глубь, далеко мы

Видим, и тайны глубин сокровенные все нам открыты

Там, где медлителен ток, и течение влаги прозрачной

Образы видеть дает, что рассеяны в свете небесном:

Как бороздится песок от медлительных струек теченья,

Как по зеленому дну, наклонившись, трепещут травинки,

Возле бьющих ключей, потревожены влагой дрожащей,

Мечутся стебли травы; то блеснет, то закроется снова

Камешек; зеленью мха оттеняется гравий подводный…

Глаз, без того напряженный, томят все время мельканием

Рыбки: играя, они проносятся стаей проворной…

Ты, на речных берегах живущая, ты мне, Наяда,

Порасскажи о стадах чешуйчатых и перечисли

Стаи пловцов в прозрачном русле реки темно-синей,

Между травой на песке головок чешуею сверкает…

Тут же видна и форель со спиною в крапинках красных,

Тут и голец, никому чешуей не опасный; морская

Тень недоступна глазам при быстрых и легких движеньях…

Не обойду я тебя, лосось красноватый с блестящим

Телом, широким хвостом вразброд рассыпая удары,

Ты из пучины речной поднимаешь высокие волны;

Скрытый выходит толчок на поверхность спокойную влаги.

В панцирь ты грудь облачил чешуйчатый, спереди гладок,

Вкусное блюдо всегда обещаешь роскошному пиру,

Можно тебя сохранять очень долгое время без порчи…

Ты в иллирийских водах, в двухименном встречаешься Истре [1373]

Ловят, мустелла [1374] , тебя, увидав по всплывающей пене,

В заводи наши плывешь, чтоб широким потоком Мозеллы

Не привелось потерять столь известных повсюду питомцев.

В сколько цветов расписала тебя природа! Вся сверху

В черных точках спина, окруженных желтой каймою,

Гладкий хребет обведен темно-синею краской повсюду,

Ты чрезмерно толста до средины тела, оттуда ж

Вплоть до конца хвоста торчит сухощавая кожа.

Окунь, услада стола, и тебя пропустить не могу я.

Ты между рыбой речной достоин с морскою сравниться,

Можешь поспорить один с пурпурной даже барвеной [1375] …

Кто и зеленых линей не видал, утеху народа,

Или не знает уклейку, для удочек детских добычу,