Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 10

Взять бы кисточку, начать копаться в ящике с красками, искать подходящие цвета... Но сколько уже рассветов понакрашено, запечатлено художниками всех времен и народов. Нужен ли еще один?..

И я отвернулся, бросил окурок “Союз–Аполлона” на шпалы, сел рядом с похрапывающим Борисом.

После стольких часов на улице кажется, что в электричке теплее и уютнее всего на свете. И деревянное сиденье удобней любого кресла.

Но здесь–то и начал пробивать жуткий озноб.

— Вот и заболел, — стуча зубами, кутаясь в куртку, говорит Борис. — Спасибо, Синь, за прекрасный вояж!

— Ты вот этого клоуна благодари, — Дэн тычет в меня пальцем.

— Убери руки, пед! — Я готов дать ему в рожу.

Борис нашел под сиденьем журнальчик “Вот так!”, листает его, что–то читает. Потом спрашивает:

— Есть ручка? Тут кроссворды, если отгадаешь ключевое слово, можно сотку заработать.

Ни у меня, ни у Дэна ручки нет... Раньше я всюду таскал с собой блокнот и карандаш, при любой возможности делал зарисовки. Таких блокнотов использованных у меня было штук тридцать; часть пришлось выкинуть во время переездов с квартиры на квартиру, да и казалось, что шняга там одна. Иногда становилось жалко, но ясно: таскать по жизни все, что накапливается, невозможно.

— Гляньте, какая соска, — показывает нам Борис “девушку номера”. — Вика, двадцать лет, метр семьдесят пять, вес — пятьдесят два, параметры 89-61-91. Ничего? Знает четыре иностранных языка.

Дэн лениво отвечает:

— Про них про всех так пишут. А по жизни — уродка и тупь несусветная. Рожу подкрасят, сфотают с голыми титьками, десять грин в зубы — гут бай, мразевка. Еще и фотограф между делом оттарабанит...

— Да ну, брось, — не согласился Борис. — Тебя послушать, так одни бляди везде. — Он с любовью смотрит в журнал. — Классная девочка. Вика. Предложили, она снялась. Может, написать в редакцию? Я б с ней познакомился... Забыл уже, когда с девушками общался.

— А проститутки от “Людмилы”? — хмыкнул я.

Борис скривил морду:

— Да гнал я все... во–первых, дорого, а во–вторых, куда я их повезу и на чем...

Электричка несется почти без остановок, на полной скорости. Пустой вагон болтает из стороны в сторону, — да ну и пусть летит к чертям под откос... Сидя дремать не получается, я перебрался на соседнюю лавку, лег, натянул на голову воротник. Может, на часок удастся отключиться.

— ...Отстань ты от меня! Бля, достал, свинота! — Голос Дэна хриплый и злой.

— Я же заплачу. Сколько? Семьдесят? Девяносто? Можно и не полный грамм. А? Хоть на пару косяков... Ну, Денис, жалко, что ли? — почти скулит Борис. — Можно и так сделать: как только я куплю где–нибудь, сразу тебе верну этот грамм. А, Дениска?..

— Н–нет!

Борис обиженно ноет:

— Раздразнил только... Зачем взял такой колобок? Взял бы грамм, чтоб весь его выкурить — и все. А то — пять граммов!..

— Слушай, закрой рот! Как вы меня достали... — И без перехода, тем же тоном Дэн признается: — Не мой это баш, кренделю одному надо отдать. Дали вот вчера утром, чтоб я передал... И так уже сколько скурили, теперь объясняй...

— Ну, все понятно, какие вопросы. — В голосе Бориса появляется нотка презрения. — Не твой, так не твой. В пушеры, значит, подался...

— Значит — так.

Мне больше не дремлется. Сажусь на лавке, потягиваюсь.

— Долго еще? — смотрю в окно.

— Долго. Кубинку только проехали. Спи, Хронитура.

— А ты — Мускат вонючий. — Смазливая, но будто вечно неумытая рожа Бориса кажется мне сейчас особенно гадостной. — Что, обломался с гашем, уродец?

— Пошел в жопу, алкан! Я твоей жене–то сегодня вечерком позвоню. — Борис в долгу не остается. — В командировке он был. Ха–ха! Я ей все расскажу, еще и прибавлю кой–чего. Как ты — ха–ха! — к шлюхе, например, привокзальной клеился, уламывал пойти в кусты. А мы тебя с Синью еле увели. Синь меня поддержит. Да, Дэнвер? — Тот не отвечает. Борису надоедает меня злить, он зевает и начинает говорить о другом: — Что б такое придумать глобальное?.. Не очень–то веселая получается штука — жизнь.

— Бабло есть — веселая, — говорит Дэн.

— Да нет, все равно не хватает чего–то. Ну, пожрешь вкусного, выпьешь хорошей водки, в клуб сходишь, коксом закинешься. Но это все временно, мизер какой–то... Должно же быть что–то такое... — И Борис ударился в философию. — Некоторые и живут вроде полунищими, а им хорошо, легко так. Внутренне легко. Значит, у них там есть что–то твердое, они нашли... Вот у меня соседка по подъезду, такая коровенка лет двадцати. Некрасивая, толстая, и родители у нее работяги простые. Никакого у нее вроде сладкого будущего, а она все улыбается, ходит так пританцовывая, цветет прямо... как цветок на помойке. Я как увижу ее улыбку, походку эту, и такая у меня к ней ненависть сразу, и что–то даже вроде зависти. Ух ты, думаю, тварь, лыбишься!.. И здоровается не просто “Здравствуйте”, а обязательно: “Доброе утро!”, “Добрый вечер!”. Какой он добрый, кретинка?!

Попрощались у входа в метро равнодушно, словно малознакомые люди. Дэн сел в троллейбус, Борис направился на кольцевую линию, а я на радиальную... Хорошо, что Дэн не напомнил о стольнике, который якобы я ему должен, — наверно, остыл. Да и в чем я виноват? — они первые начали беспредельничать...

Что–то не по себе. Заболеть еще не хватало. Сашку заражу, он вовсе неуправляемым сделается, да и на работе напряги — придется после выздоровления обходить раза в два больше точек, чем в обычные дни. Штук по двадцать.

В метро тепло, просторно, привычно. Пассажиров, как и всегда в воскресное утро, немного. Передо мной сидит молодая женщина с закрытыми глазами, и лицо у нее такое напряженное, сморщенное до глубоких борозд, что кажется — она не дремлет, пытаясь схватить несколько минут вдобавок к ночному сну, а видит под опущенными веками страшные, поганейшие сцены. Сейчас вскочет, распахнет глазищи, истошно заорет... Нет, не вскакивает, терпеливо и напряженно всматривается в свои отвратительные картинки.

Перевожу взгляд на стену вагона, таращусь в рекламную наклейку. На ней — счастливая семейка, шесть человек разного возраста. Все растянули губы в неестественной широкой улыбке, обнажив белоснежные зубы. Старикан, старуха, муж, жена, их сынишка, дочурка. Вот что делает зубная паста “Аквафреш”; вот какую радость она дарит людям... Может, тоже перейти на “Аквафреш”? Почувствовать дыхание счастья?..

Поезд выскочил из–под земли на воздух, под яркое солнце. День снова обещает быть теплым и ясным. Снова будет тянуть вдаль, тормошить, мучить. Сводить с ума. Лучше бы сегодня дождь. Дождь, хмарь и ветер. Чтоб никуда не хотелось, кроме теплой постели. Чтоб не было свежего, высокого неба, зовущего подняться и полететь.

На набережной Москвы–реки — три огромных бело–голубых дома. Люди называют их “кораблями”, и действительно — они похожи на океанские лайнеры с сотнями удобных кают. Лайнеры повидали моря, океаны и встали в порту на кратковременный отдых. В первое время, когда видел их, в груди начинало приятно посасывать, хотелось представить, кто в них живет, было трудно оторвать от них взгляд. Я любовался “кораблями”. А потом, потом — надоело, даже стал злиться: сколько ни смотрю, они всё на месте, всё одни и те же, и люди в них не романтические пассажиры, а обычные, вроде меня, сухопутного, каждодневного.

Жена искренне удивлена, что я приехал так рано.

— А мы тебя к вечеру ждали, дорогой, хотели тортик испечь.

— Извини, так получилось... — отвечаю и, как часто бывает, чувствую какую–то смутную, но острую досаду, когда оказываюсь дома.

— Да наоборот, я очень рада! — Жена обнимает меня. — Ведь сегодня мы целый день будем вместе.

— Угу...

— Ты выпивал? — почуяла вонь перегара.

— Так, немного... Вчера намотались, немного приняли, чтоб расслабиться.

— Нет, я ничего. Очень голоден?

— Поел бы. А Саня спит?

— Спит. — И жена начинает жаловаться: — Полночи проплакал, даже не знаю... Сейчас опять грипп, говорят, разгулялся. Такая погода и грипп...