Я всегда буду с тобой - Мерфи Моника - Страница 5

Наконец-то я позволю парню к себе прикоснуться. Поцеловать. Я уже позволила этому мальчишке проделать все вышеперечисленное, что для меня нехарактерно. Я не люблю, когда ко мне прикасаются. Когда обнимают. И я никогда не позволяла никому себя поцеловать.

Никогда.

Пока не появился этот Уэст.

До чего нелепое у него имя. По тому, как он выглядит, как одет, я могу сказать, что он богат. Он – воплощенный стиль «олд мани»[3], особенно учитывая его дизайнерскую одежду. Скорее всего, наши семьи даже пересекались, и об этом мне хочется думать меньше всего, так что я поспешно выбрасываю эту мысль из головы.

Мое маленькое летнее приключение началось несколько недель назад, как только мы приехали в Париж – в основном чтобы без конца тренироваться перед грядущим представлением. Гидеон говорит, я пашу как папа Карло.

Обожаю Гидеона и его привычку вворачивать разные причудливые поговорки. Очаровательная манера.

– Куда мы идем? – спрашивает Уэст. Мы вышли из клуба и теперь наконец можем нормально говорить, а не орать.

– Увидишь. – Я беру его за руку, поражаясь тому, какая огромная у него ладонь. Она полностью поглощает мою. Кожа у него теплая и гладкая, с легчайшим намеком на мозоли на кончиках пальцев и на ладони. Он высокий, намного выше меня. Когда я смотрю прямо на него, то упираюсь взглядом в широкую грудь. А когда слегка запрокидываю голову, могу изучить взглядом крепкую шею. Рассмотреть, как дергается у него кадык, когда он сглатывает. Вдоль челюсти заметна легкая тень щетины – ему надо побриться. Меня так и тянет коснуться его лица, проверить, действительно ли щетина колется, как я себе представляю. – Сюда.

Я веду его дальше по тротуару. На улице, несмотря на поздний час, полно машин. Сердце бьется так сильно, что кажется, будто в ушах звенит. Уэст подстраивается под мой шаг, не выпускает мою руку. Вечерний бриз овевает кожу, доносит землистый запах Сены. Я останавливаюсь на углу, жду, когда светофор сменит цвет, и на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь моментом.

Именно такой я представляла поездку в Париж, когда мы только собирались сюда. Я хотела сбежать хотя бы на один вечер, может, даже найти парня, с которым можно будет осуществить этот побег, и забыть обо всем напряжении, давлении, которое связано с тем, что я… это я.

И мое желание как будто сбылось – правда, с помощью Гидеона.

– А нам обязательно постоянно бежать?

Открыв глаза, я понимаю, что Уэст наблюдает за мной, и его темные брови уже сошлись на переносице. С учетом всех обстоятельств его вопрос звучит смешно.

– Я думала, ты бегун.

Он улыбается, на мгновение опускает голову. Жест почти застенчивый, но это, конечно, полная чушь. Из каждого его движения так и сочится самодовольство, но я не против. У нас в семье все мужчины так себя ведут, я привыкла.

– А еще я люблю гулять. Наслаждаться вечером, понимаешь?

От его признания у меня внутри все переворачивается. Он меня понимает, а это такая редкость, такое чудо!

– О, еще как понимаю. – Загорается зеленый, и я тяну его за руку. – Идем, давай.

Я поспешно перехожу улицу, Уэст – чуть позади. Мы так и держимся за руки. Люди вокруг с любопытством посматривают на нас, губы их складываются в легкую улыбку, будто они тоже посвящены в нашу тайну.

– Так ты мне скажешь, куда мы идем?

– Пока нет, – говорю я, стараясь подпустить в голос загадочности. – Давно ты в Париже?

– Всего несколько дней. А ты?

– Последние две недели. – Две недели тренировок в режиме нон-стоп. Бесконечной работы. На мне дешевые сандалии, купленные в магазинчике на Рю Камбон несколько дней назад, стопы в них болят, и ноги у меня устали, но никакая боль меня не остановит.

Только не сегодня.

Мы подбираемся ближе к месту назначения, и, как только я замечаю его, у меня теплеет на душе. Днем на парадной лестнице перед зданием полно людей, перед ней всегда поет уличный музыкант, поставив у ног гитарный футляр, куда прохожие бросают деньги. Музыкант здесь всегда один и тот же, мы видим его каждый день, приходя на тренировку. Он вечно поет американский рок, и все девчонки помладше хихикают, когда он снимает шляпу и улыбается им. Он пытался улыбнуться и мне, но я только мрачно зыркнула на него. Мне было неприятно, что он такой старый.

Нечего ему флиртовать с молоденькими девушками.

Затейливо украшенные уличные фонари из темно-серого чугуна выстроились вдоль входа, освещая арки; золотые статуи на крыше напоминают горящие свечи на высоком торте. Я останавливаюсь и, запрокинув голову, рассматриваю здание, сжимаю руку Уэста.

– Я буду здесь выступать, – говорю я ему, и голос моей звучит так тихо, что его почти не слышно за шумом проносящихся мимо машин.

Он пораженно поворачивается ко мне.

– Когда?

– В эти выходные. Особое представление, всего три вечера.

На лице его явственно проступает разочарование.

– Я завтра уезжаю в Испанию.

– Значит, поездка по всей Европе?

Он кивает.

– Отмечаешь… окончание школы? – Я пытаюсь разузнать о нем хоть что-то, но он почти ничего не рассказывает. Как, впрочем, и я.

Может, так даже лучше. Пусть каждый хранит свои тайны. Мы проведем вместе всего одну ночь и больше никогда не встретимся.

– Именно. – Он подносит к губам наши сплетенные пальцы, легонько целует мои костяшки, и в животе у меня разливается жар, а внутри все трепещет.

И не только в животе. Ниже – тоже.

– Давай попробуем пробраться внутрь, – предлагаю я. Мне отчаянно надо отвлечься от его пылкого взгляда, от того, что я чувствую под прицелом его глаз. Я становлюсь такой легкой и вся дрожу, сама на себя не похожа. – Идем со мной.

– Уверен, нам не удастся…

Я поворачиваюсь к нему, остановившись перед одним из арочных проходов, ведущих внутрь, крепко сжимаю его руки.

– Никогда во мне не сомневайся.

Он смотрит на меня – серьезно, сосредоточенно, а потом кивает.

– Идем.

Он даже не колебался, когда я попросила его довериться мне, и я это ценю. Упрямство и решительность у меня в крови, это наследственное. Мы получаем желаемое, и никто не может нас остановить. Мой старший брат творит что хочет. И отец такой же. Мою бедную сестру полностью контролирует наша мать, и мне ее жаль. Правда жаль.

А я? Я сама себя контролирую. И танцую.

Мой выбор. Я твержу себе эти слова, дергая все ручки подряд, но, к моей досаде, все заперто. У центральной двери, впрочем, я замечаю пожилого джентльмена в форме охранника. Узнав его, я тут же направляюсь к нему, Уэст буквально наступает мне на пятки.

– Жан-Жак! – восклицаю я и вскидываю руки, будто собираюсь обнять его в знак приветствия.

Он кивает в ответ.

– Bon soir, mademoiselle[4].

Я заговариваю с ним на беглом французском, объясняю, что оставила внутри ужасно важные личные вещи – прямо в гримерке за сценой. Это вполне убедительный предлог. На моем столике в гримерной и правда кое-что лежит – мелочи, которые спокойно подождут до завтра, когда я приду и воспользуюсь ими. Косметичка. Пластырь под пуанты. Несколько бутылок воды, пронесенных контрабандой. Такое не поощряется, хотя нам нельзя допускать обезвоживания.

Опера Гарнье – настолько важный памятник культуры, что даже вода для танцоров считается опасной – вдруг навредит интерьерам.

Жан-Жак все качает головой, тихо бормочет свое «non», но я не сдаюсь. Я все говорю и говорю, активно жестикулирую и горестно вздыхаю. Даже вворачиваю главную ложь – называю Уэста своим молодым человеком, объясняю, что я просто в отчаянии, что мне очень надо забрать очень, как бы так сказать, личные вещи, чтобы мы могли провести вместе последнюю ночь…

В интимном плане.

– Нельзя, – ворчит Жан-Жак на английском, потом, сощурившись, рассматривает Уэста. – Пусть джентльмен пойдет в аптеку и обо всем позаботится.

– О, так не пойдет, ни за что, Жан-Жак. – Я заламываю руки, распахиваю глаза, как могу. Если бы я могла выжать слезу, непременно так и сделала бы, лишь бы попасть внутрь, но я редко плачу. – Пожалуйста. Пожалуйста, впустите нас. Обещаю, через десять минут вернемся.