Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 33

После того как темное пространство вокруг хрустальной сферы стало освящено лишь шипящими языками пламени, Чайка произнесла главное заклинание, выкрикивая его слова и протянув руки к хрустальной поверхности. Она трижды произнесла имя магистра, вглядываясь в глубины сферы.

Не происходило ничего. Только сполохи пламени играли оттенками меди в глубинах хрустального шара. Самсонова шептала имя магистра, шептала все известные ей имена Талиара, называя его и Эрлишем Гьюри, и Ирзуфом Хавероном, и Александром Васильевичем Рублевым, и конечно, самим Талиаром Сан Эллуром. И ждала, ждала, вглядываясь в сферу до боли в глазах!

Не происходило ничего. Лишь когда в комнате стало душно от дыма ритуальных свечей, их ядовито-сладких ароматов, Чайке померещилось что глубинах хрусталя появился синеватый туман, и за ним проступили какие-то едва различимые формы. А вот дальше… Дальше магесса не могла ничего разглядеть, как ни старалась. Не хватало еще одного ментального толчка, однако он никак не давался.

Самсонова подумала, что ей способен помочь глоток крови. Этот ритуал вовсе не требовал питья крови, тем более человеческой. Однако Лариса знала, что порой для прорыва в магическом старании требуется сделать что-то необычное, такое, которое может вывести сознание из равновесия и открыть ранее недоступные горизонты. Чайка решилась. Она поднесла к губам флакон с остатком крови. Минуту медлила, чувствуя ее запах, гораздо более слабый, чем запах дыма, но при этом — о, парадокс! — намного более ощутимый, заставляющий сердце трепетать особым образом.

И сделала глоток. Маленький, смочивший губы и разлившийся по языку солоноватой жижей. Сердце затрепетало сильнее. Чайке захотелось закричать от неведомого ранее чувства. Дикой смеси чувств: страха, омерзения и восторга, что она делает это! В голове словно образовалось стекло, которое начало ломаться с хрустом, резать, прокалывать, ее существо.

А затем Лариса увидела, как туман в хрустальной сфере расходится, и за ним проступают видения, от которых замирает дыхание.

Ехать к целителям Тихомиров категорически отказывался. Стас бывает упрям, из-за чего Ольховская ссорилась с ним много раз. При этом художница немало удивлялась, как в душе такого необычного человека может уживаться столько глупого детства и возмутительно-мужского упрямства. Особо часто Анна ругалась с режиссером из-за разного виденья декораций и сцены. А еще из-за порывов Тихомирова навестить Анну среди ночи. Чаще всего это случалось после того, как режиссера выгоняла какая-нибудь из очередных театральных любовниц.

Сейчас Стас уверял, что им не следует терять время на визит в лечебницу — лучше немедленно направиться к Ольховской в ее уютную квартирку. И зачем всякие целители, если огонь, в котором Тихомиров горел, оказался холодным? Стас уверял, что пламя его души куда жарче того, что спалило его одежду. А то, что вспыхнуло в вестибюле ресторана… В общем, в том странном огне он даже замерз, словно полыхал не огонь, а неведомое колдовство, охватило его жуткими языками со всех сторон.

Ольховская, слышала, будто случается и такое парадоксальное явление: пламя не затрагивает тело человека, но не щадит одежду на нем и предметы вокруг. В этом нет ничего невозможного, если в случившемся замешана хетайла. Однако куда больше баронессу потрясло не то, что случилось со Стасом, а как все это происходило. Хотя Ольховская знала о маленьком приключении Тихомирова лишь из рассказа самого Тихомирова, Анна смеялась так, что обратила на себя внимание гостей «L’amour pour deux».

Оказывается, выйдя с Ириэль в коридор, Стас начал клясться хетайле в любви. Здесь все как обычно: с картинным хватанием за место, где у режиссеров прячется сердце; с отчаянными возгласами восторга и мелкими капельками слюны, срывавшейся с губ; конечно, со слезами, готовыми вот-вот брызнуть из преданно глядящих глазок. Потом, пытаясь обнять и страстно облобзать Ириэль, Тихомиров воскликнул:

— Сгораю по тебе, Ири! Я весь твой, я в огне!

Хетайла, кое-как придерживая его порыв, на всякий случай уточнила:

— Точно ли сгораешь, Стас?

И когда он подтвердил: «Да! Да! Весь горю!» — тогда и вспыхнуло это коварное пламя, испортившее лучший костюм Тихомирова и, похоже, настроение ранимого режиссера.

Стоянка экипажей извоза располагалась в нескольких минутах ходьбы от «L’amour pour deux», и почти сразу, когда Анна свернула с режиссером за угол, у Ольховской возникло ощущение, что за ними кто-то увязался. Пройдя с десяток шагов, она тихо сказала, прерывая бесконечный поток причитаний Тихомирова:

— Помолчи! Иди тихо и не оглядывайся!

— Что случилось, Анечка! Не так что-то⁈ — Стас, как назло, завертел головой. — Конечно, не так! Весь вечер сегодня идет не так! Ну зачем мы поехали в «L’amour pour deux»⁈ Нужно было заказать столик в «Нежных снах» или поехать в «Поль Дам»!

Тихомиров, будто не слыша Ольховской, продолжал болтать, и тогда баронессе ничего не оставалось, как обернуться, теряя момент, который она откладывала до того места, где начинались подстриженные кусты. Анна кое-что увидела… Она не была уверенна, что это так, но что-то ей показалось. Показалось, будто в темноту, которую отсекал угол дома от света фонаря, скользнула едва заметная тень.

— Нужно было забрать лягушачьи лапки! Да! Увезти их с собой! Где мы теперь найдем столь вкусное лакомство? — снова подал голос отчаявшийся Тихомиров. — У тебя же, моя принцесса, нет дома лягушачьих лапок? Наверное, только колпсики? Я так проголодался! Я рассчитывал на чудесный ужин с тобой, и вот что вышло! — он оттянул обгорелую полу некогда элегантного фрака.

— Помолчи, пан Огонь, — художница еще с полминуты вглядывалась в темноту, снова вспоминая слова хетайлы и сжимая рукоять «Яна Леи». Страха не было, но наползала тревога. — Все, шутки кончились. Отвезу тебя домой. Не к себе, разумеется, а домой к тебе! И клопсиков у меня нет! Сыр, шиванские помидоры и черствый хлеб — это все!

— Ань, пожалуйста, не делай наш вечер любви совсем горьким. Ты же видишь, как я пострадал! Имей хоть каплю сострадания! Мы должны поехать к тебе! Умоляю! — он схватил баронессу за руку и опустился на одно колено. — Ты же всегда меня понимала! И сейчас понимаешь: мы не должны расставаться! Клянусь тебе, завтра же порву все отношения с Сафиной!

— Курва… мачь! — с раздражением прошипела Ольховская. — Черт с тобой! Ко мне поедем! Но будешь спать на диване рядом с Сехмет! И не смей расставаться с Сафиной! Оставайся при ней — так всем спокойнее! Всему театру!

— Я ее боюсь! — простонал Станислав Георгиевич, целуя пальцы баронессы. — Нет, не Леночку! Твою львицу боюсь до икоты! Ань, я не смогу там уснуть! Мне кажется, она рычит всю ночь и может перепутать меня с куриной лапкой! Она меня сожрет, Ань!

— Тогда езжай к себе! Идем быстрее, пока есть свободные повозки, — она еще раз глянула в темноту, где недавно померещилось движение, и направилась к стоянке.

Шиковать с выбором транспорта не стали. Хотя возле тумбы объявлений стояла роскошная повозка с замшевым салоном извоза Демидовых, взяли обычную двуколку — она быстрее и разворотливее. И уже когда устраивались на сидении, удобнее раскладывая затертые подушки, Анна увидела, как со стороны Посольской выехала черная карета. Ее несла тройка столь же черных лошадей. Мчалась она быстро, прямо к стоянке. Примерно оттуда, где недавно баронессе мерещилась подозрительная тень, выскочил невысокий человечек и тоже помчался к экипажной стоянке.

— Гони! — сердито крикнула баронесса вознице.

— Вылезайте госпожа! Не поеду с вами! Мне ваше такое!.. — высоким, дрогнувшим голоском запричитал возница.

— Пьердоль шъйэ! — прервала его Ольховская, и острие шпаги ткнуло в спину возницы. — Я сказала, гони! Или поведу я, быдлаку хамски! Вышвырну тебя с повозки!