Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 26

— Все! Все, лысый черт! — Ольховская едва вырвалась, не ожидая от него такого порыва и его мокрых губ, не желая быть центром внимания множества гостей «L’amour pour deux». — Идешь со мной или подождешь здесь?

Завидев недовольный взгляд Ириэль, баронесса направилась к столику, указанному хетайлой. Тихомиров глотнул еще вина и поспешил за ней. В проходе они пропустили нескольких новых посетителей и официанта с тяжелым подносом, полным парящих блюд. Под нежные звуки скрипки, легко покачивая бедрами, художница обошла столик, за которым сидело три пожилых дамы и седоватый мужчина. Уже там Анна приготовила мешочек с порошком хетайлы, убеждаясь, что горловина развязана, и порошок покинет его без труда.

— Какой фокус, моя девочка? Куда мы идем? — подал голос Тихомиров, неотрывно следовавший за баронессой.

— Цыц! Увидишь сейчас! — с легким раздражением отозвалась Ольховская.

В этот момент тот самый человек или нечеловек в черно-бархатном камзоле с кружевным воротничком повернулся к ним. Его взгляд встретился со взглядом художницы. На какой-то миг Ольховской даже показалось, что у незнакомца в черном вертикальные зрачки, точно у кота, и сразу пришло убеждение: он не человек. На секунду-другую Анну пробрало оцепенение, но она быстро поборола его и произнесла:

— От нашего стола вашему! Во имя Перуна! Во имя первородного духа Сварога! — с этими словами Ольховская вытряхнула содержимое мешочка прямо на голову мужчины в черном камзоле. Досталось и его приятелю, что сидел напротив — молодому хлыщу с вытянутым лицом и крючковатым хищным носом.

— Тварь! — тот вскочил после небольшой заминки, видя, как человека в черном затрясло так, что под ним заходил стул.

— Моя девочка, беги! — сиплым голоском выдавил Тихомиров, не понимая происходящего и на всякий случай хватаясь за спинку пустого стула.

Крючконосый, откинув полу малинового пиджака, выхватил кинжал. Вернее, баллок с крепким граненным лезвием.

Ольховская, видя, как падает на пол мужчина в черном камзоле, успела утвердиться: не человек! Точно не человек! Его кожа зеленела, пошла пупырышками, конечности становились тоньше, вытягивались. Больше не обращая внимания на метаморфозы зеленокожего, стоны Тихомирова и крики со всех сторон, баронесса схватила со стола бутылку с вином. Резкий удар ей о край, превратил сосуд в кое-какое оружие. Словно кровь, брызнуло пунцовое бургундское, полетели острые осколки стекла.

— Замкний сен ты, быдлаку хамски! — прошипела баронесса, не сводя взгляда с крючконосого и кончика его клинка. И добавила по-русски: — Осторожнее, ублюдок, со словами!

Увы, оружие в руке Ольховской вряд ли могло бы соперничать в опасности с длинным баллоком.

— Стекло против стали — это как-то несправедливо, — раздался насмешливый голос Ириэль. — Прошу, ваша милость!

Рядом со своей рукой Ольховская увидела рукоять шпаги с витой гардой великолепной работы. Ладонь Анны тут же разжалась, роняя остатки бутылки. И сжалась, принимая рукоять воистину божественного оружия.

— Негодяя, служащего Ордену, можно убить, — добавила Ириэль. — Его подлое сердце просит стали!

Толчком ноги баронесса отбросила мешавший стул и переступила через тело существа, похожего на гоблина. Крючконосый, державший перед собой баллок, попятился. Длина его оружия значительно проигрывала длине шпаги Ольховской. Правда, в поединке вопрос о победителе не всегда держится лишь длинной оружия. Кончик шпаги описал замысловатый зигзаг в нескольких сантиметрах от испуганной физиономии крючконосого. Видно, тот спинным мозгом чувствовал, что сила не на его стороне, даже при том, что перед ним всего лишь хрупкая девушка.

Когда же острый конец клинка Ольховской рассек ткань на груди крючконосого, тот вскрикнул и бросился к выходу. Перемахнул по пути через стол, свалив с него посуду и вазу с цветами, сбил с ног официанта с подносом.

Народ, собравшийся вокруг баронессы, было приумолкший в ожидании развязки, вновь заголосил. Раздались крики возмущения, недоумения. Испуганные и изумленные голоса тех, кто смог разглядеть существо, лежавшее у перевернутого стула. Оно походило на большую куклу, размером со взрослого человека. Синюшные губы, в прорехе которые угадывались маленькие острые зубки, смотрелись жутковато, приоткрытые глаза казались мертвыми.

— Госпожа, кто это? — вопросил пробравшийся сквозь толпу к Ольховской крупный мужчина в багровом сюртуке с тростью. — Вы должны нам все это объяснить! Вы же все это тут устроили! Вы взывали к богам! Что это вообще значит⁈

Требовалось что-то отвечать. Баронесса опустила шпагу и повернулась к незнакомцу, протолкавшемуся к ней через плотное кольцо ротозеев.

В Иванград мы прибыли примерно в половину седьмого. Дирижабль еще покачивался между причальных мачт, его притягивали фалами, крепили. От ангаров потянулись тяжелые повозки и несколько домканов. Я же с Полиной Борисовной стоял у иллюминатора, поглядывая на здание воздушного порта. Бесспорно, оно выглядело эффектнее того, что в Москве, в Спасском. Походило на храм со шпилем и двумя широченными колоннадами.

Небо над Иванградом казалось низким и тяжелым от туч. Кажется, начинался дождь. А у нас не было зонтов — как-то не предусмотрел это ни я, ни госпожа Лебедева.

Обняв ее, я сказал:

— Поль, прости.

— Ты о чем, Саш? — она удивленно повернулась ко мне.

— О моей юной и бессовестной торопливости. О том, что с тобой так нельзя. О том, что нужно держать себя в руках, — ответил я, прижимая ее к себе теснее. — И еще о том, что мне следует понимать, когда и что можно, а что нельзя. Еще много-много чего… Например, то, что я должен понимать: кроме моих интересов и желаний, есть твои. За все то, что я делал не так, прости.

— Мой хороший мальчик, — прошептала она в ответ. — Ты говоришь так и такое, что…

— Что? — я ждал ее слов, при этом старался угадать, какими они будут дальше.

— Что я тебя хочу, — выдохнула она и поцеловала, мягко лаская своими губами мои. — Ты это же хотел слышать? Вот слышишь. Хотя я этого не должна говорить. Тем более тебе. Я хочу говорить это. Но еще я хочу, чтобы тепло между нами стало честным. Ты должен понимать, что я могу тебя полюбить. Полюбить, уже другой любовью, той, что сложна и опасна. Меня это очень пугает. Ты сам должен понимать почему, при нашем-то положении. Скажу еще одну правду: последний час или полтора я была вовсе не у Марины, а сидела одна в кафетерии и пила кофе. Чашку за чашкой. Сердце билось так часто и сильно не только от крепости горячего напитка.

Я положил руку на ее левую грудь, лаская ее и будто успокаивая трепещущее там сердце.

— Я думала, много думала, что будет между нами дальше, — продолжила она. — Ты знаешь, у меня еще раньше возникло желание завести любовника. Да, Саш, видишь, я честна с тобой. Честна и грешна. Думала о любовнике в прошлом году, и даже еще раньше. Мне хотелось что-то изменить в жизни — она перестала устраивать меня. Поначалу не было мыслей, что любовником можешь стать ты. Но как-то так все перевернулось всего за несколько дней. Когда думаешь о быстроте происходящих перемен, то возникает страх. Ведь перемены могут стать так серьезны, что не просто изменят жизнь, но ее сломают. Причем жизнь не только мою. Боюсь ли я за себя? И да, и нет. Да — потому что я не хочу молвы, которая может многое разрушить. Нет — потому, что когда слишком устаешь от прежнего, то мысль о его разрушении уже не кажется пугающей.

Слушая ее, я тоже думал, что может быть сейчас стоит сказать Полине про Ольховскую. Признаться, что в моей жизни появилась дама, к которой меня влечет больше, чем к кому бы то ни было еще. И, увы, как это ни горько сейчас было бы признать, Ольховская влечет меня больше любой другой женщины, включая Полину. Однако, сказать это Поле я не решился. Не стал ломать ее маленькую исповедь под капли начавшегося за стеклом дождя. Нет, я не струсил преподнести ей неприятную правду, но подумал, что такая правда может оказаться неуместна.