Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 4

— Слушаю.

— Леонид Ильич, — сухо и без предисловий скрипнул голос Поскребышева. — Хозяин собирает совещание. Быть немедленно.

Через пятнадцать минут я уже быстро шел по длинным коридорам Кремля. Красные ковровые дорожки глушили шаги, в свете ламп тускло поблескивали бронзовые ручки массивных дверей, вытянувшиеся по струнке бойцы охраны провожали меня взглядом. Я привычным шагом направился к приемной Сталина, ожидая обычного, кулуарного совещания. Как оказалось, напрасно.

— Не сюда, Леонид Ильич, — вполголоса, но веско произнес Поскребышев, оторвавшись от своих бумаг. — Хозяин перенес встречу. Проходите в зал заседаний Совнаркома.

Я внутренне подобрался. Заседания узкого круга редко выносились из личного кабинета вождя в большое помещение. Если Хозяин решил сменить локацию, значит, повестка выходила далеко за рамки рутинного планирования. Быстрым шагом преодолев длинные коридоры Кремля, я приблизился к дверям малого зала Совнаркома, где обычно собирались партийные лидеры, когда кабинет Сталина не мог вместить всех.

Длинный, вытянутый зал был полон. Под лепным потолком уже густо слоились сизые пласты табачного дыма — заседание явно началось не пять минут назад. Вдоль помещения тянулись два массивных стола, затянутых ярко-красным сукном и разделенных центральным проходом. В самом конце зала располагалось председательское кресло, а между ним и основными рядами примостился небольшой столик секретариата с телефонным аппаратом для оперативной связи.

Люди сидели по обе стороны столов, лицом друг к другу, и свободных мест почти не оставалось. Заняв свободный стул с левой стороны стола, я взглядом присутствующих.

Собралось не только почти все Политбюро. За красным сукном теснились кандидаты в члены Политбюро, видные члены ЦК и даже группа дипломатов из Наркоминдела, резко выделявшихся своими нарочито строгими костюмами. Это было не просто совещание, а полномасштабное расширенное заседание.

Присутствовали даже Станислав Косиор с Украины и Сергей Киров, специально прилетевший из Ленинграда. А вот кресло Валериана Куйбышева почему-то пустовало.

У трибуны, нервно протирая стекла круглого пенсне куском замши, переминался наркоминдел Максим Максимович Литвинов.

— … Таким образом, товарищи, сложившаяся система европейского баланса рушится на глазах, — глуховатым басом вещал нарком иностранных дел, близоруко щурясь в зал. — Германия пришла в движение. В январе, как вы знаете, прошел плебисцит в Сааре. Немцы забрали регион себе.

— Уголь, — негромко, но так, что услышали все, произнес Сталин. Он размеренно прохаживался вдоль рядов стульев, не выпуская изо рта неизменную трубку. — Они вернули себе угольный бассейн. Дальше.

— Но главное произошло шестнадцатого марта, Иосиф Виссарионович, — Литвинов водрузил пенсне на нос и зашуршал бумагами. — Гитлер официально денонсировал военные статьи Версальского договора и ввел в стране всеобщую воинскую повинность.

По залу прокатился тяжелый, настороженный гул. Ворошилов помрачнел, с нажимом черкая что-то в своем блокноте — так, что под грифелем едва не рвалась бумага.

— И как на это смотрят господа из так называемых западных демократий? — с легким прищуром спросил Сталин, остановившись у окна.

— Идут интенсивные консультации по созданию антинемецкого блока, — дипломатично закруглил Литвинов. — Мы ведем активный диалог с Парижем. Но французы и англичане играют сразу на нескольких досках. — Нарком сделал паузу, словно готовясь сообщить нечто немыслимое. — Лондон и Париж сформировали коалиционный союз… с Италией.

От изумления я едва не сломал карандаш, который машинально вертел в пальцах. С Италией⁈ В моем сознании, намертво прошитом историей Великой Отечественной, всегда присутствовала ось «Берлин-Рим». Фашист Муссолини и нацист Гитлер против всего мира. Никогда не доводилось слышать, что в истории дипломатии был такой невероятный кульбит.

— С дуче? — недоверчиво хмыкнул Молотов, поправляя круглые очки, блеснувшие в свете хрустальных люстр. — С чего бы вдруг фашистам идти против фашистов?

— Австрия, Вячеслав Михайлович, — быстро ответил Литвинов. — Муссолини терпеть не может Гитлера из-за его агрессивных поползновений на австрийские территории. Англо-французская дипломатия виртуозно сыграла на этих противоречиях.

— Пауки в банке, — резюмировал Сталин, усмехнувшись в усы. — А что предлагаете вы, товарищ Литвинов?

Полный нарком выразительно оглядел зал.

— Нам жизненно необходим пакт с Францией и, по возможности, с Англией. Возможно удастся вступить в союз и с некоторыми восточноевропейскими сателлитами Франции, например, с Чехословакией. И дело не только в Германии. Наша первоочередная дипломатическая задача — выбить козыри у Варшавы.

При слове «Варшава» люди в военной форме за столом заметно подобрались.

— Правильно мыслите, Максим Максимович, — прогудел Ворошилов, тяжело опираясь пудовыми кулаками о столешницу. — Пилсудский спит и видит, как бы ударить нам в спину. Если поляки попрут, они пойдут не одни. У них за спиной будут стоять французские дивизии и броня английского флота. Их цель ясна как день — оторвать у нас Украину и Белоруссию.

— Именно! — подхватил Литвинов. — Наш союз с Парижем свяжет полякам руки. Это наш главный инструмент умиротворения Польши. Успокоим Варшаву — разрядим обстановку на всей западной границе.

Слушал я все это, опустив глаза в исписанный лист блокнота, и поражался. Абсурд какой-то. В тысяча девятьсот тридцать пятом году эти умные, жесткие, тертые жизнью люди всерьез считают главной угрозой панскую Польшу. Они собираются сдерживать Гитлера с помощью Муссолини. И совершенно серьезно надеются на союз с Францией.

Я обвел взглядом зал, всматриваясь в эти, словно сошедшие с плакатов, лица. Никто, абсолютно никто здесь сейчас даже не допускал мысли о тотальной, беспощадной войне на уничтожение с немецкой бронированной машиной. Картина мира будущего, которая жила в моей голове, и та реальность, которую сейчас обсуждали в Кремле, расходились, как два берега стремительной реки.

И ведь не объяснишь им, как все будет на самом деле! Не поверят.

— Пауки в банке, — повторил Сталин, выбивая пепел из трубки в массивную пепельницу. — Это всё дипломатическая лирика, Максим Максимович. Договоры пишутся на бумагэ, а бумага, как известно, тэрпит всё. Что мы можем предпринять практически, чтобы заставить их пойти на союз с нами на наших условиях? Вэдь общественное мнение под влиянием буржуазных газэт все еще рисует нас чертями со звэздами на рогах!

Раздались сдержанные смешки. Литвинов поправил пенсне, явно чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом вождя.

— Один из важнейших шагов, Иосиф Виссарионович, — это наглядная демонстрация наших возможностей. Англичане и французы, как впрочем и все остальные, признают лишь один аргумент — грубую силу. Если удастся показать их военным и политическим кругам, общественное мнение сразу изменится. Под влиянием тех же газет.

Ворошилов, до этого молча черкавший в блокноте, с шумом отодвинул стул и встал, положив крупные ладони на зеленое сукно.

— Разрешите доложить соображения? Думаю, нам нужны показательные маневры, — веско произнес нарком обороны. — И не где-нибудь в тылу, а на западных рубежах. Предлагаю провести осенью масштабные учения в Киевском военном округе. Стянем туда лучшую технику: новые танки, авиацию. Выбросим массовый парашютный десант, покажем взаимодействие родов войск. И официально пригласим военных атташе всех европейских держав. Пусть смотрят в бинокли и мотают на ус.

Присутствующие тут же загудели, обсуждая услышанное. Сталин чиркнул спичкой. Пламя на секунду осветило его рябое лицо. Подумав, он одобрительно кивнул, выпуская первое сизое облако.

— Правильно. Нам надо показать возросшую мощь армии, — произнес он. — Их выучку, технический уровэнь. Чтобы перед иностранными гостями — ни сучка, ни задоринки.

Я машинально записал в ежедневник: «Киевские маневры. Осень». Как человек, знающий, в каком состоянии войска встретят лето сорок первого года, я прекрасно понимал механику этого решения. Предстоящие учения станут масштабной показухой. Ставка будет не на отработку реального, сложного боя, а на красивую картинку для иностранцев. Танки пойдут ровными ромбами, самолеты пролетят парадным строем, десант эффектно приземлится точно на поляну. Очковтирательство ради большой политики, которое неизбежно ударит по реальной боеготовности. Проблема, с которой мне предстоит работать.