Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 1

На аэродроме повисла мертвая тишина. Прошло всего несколько мгновений с того момента, как звук мотора окончательно смолк вдали, но за это время у меня в голове пронеслась целая буря мыслей. Секунды тянулись, как резиновые, и в этом вакууме безмолвия я кожей чувствовал приближение ледяного дыхания катастрофы.

Если Чкалов разбился — это конец всему. Сталин не просто ценил его как выдающегося летчика, Валерий был его личным другом, символом мощи советской авиации. Я прекрасно помнил, что в «моей» истории случилось с КБ Поликарпова после гибели Чкалова на И-180. Гнев Хозяина будет страшен и скор. На амбициозной программе И-17 тут же поставят жирный крест, а блестящая конструкторская карьера Александра Яковлева закончится, не успев толком начаться. Да и мои собственные перспективы после такого провала рисковали превратиться в неприятности труднопредсказуемого, но явно фатального размера.

Я покосился на Яковлева. На него было больно смотреть — за эти несколько минут ожидания он словно постарел лет на двадцать. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край планшета, и его застывший взгляд был устремлен туда, где за лесом исчез истребитель.

Звенящая, мертвая тишина, повисшая над бетонкой после исчезновения истребителя, казалась физически осязаемой. Яковлев стоял рядом со мной, замерев как соляной столб. Его лицо приобрело землистый оттенок, а губы беззвучно шевелились.

— В машину! Живо! — рявкнул я, первым сбрасывая оцепенение и хватая конструктора за рукав пальто.

Мы пулей запрыгнули в служебный «Студебеккер». Водитель, всё поняв без лишних слов, вдарил по газам. Тяжелая машина сорвалась с места, разбрасывая комья грязного снега, и на огромной скорости понеслась к кромке леса, за которой скрылся самолет.

Пока мы пробивались сквозь раскисшую весеннюю распутицу, меня колотила крупная дрожь. В голове билась одна-единственная, черная мысль: «Неужели всё? Неужели я своими руками, своим гребаным желанием ускорить испытания, только что угробил главную легенду советской авиации? Какой к черту эффект бабочки, это эффект кувалды!»

Машина с ревом проломилась сквозь редкий кустарник и вылетела на заболоченную, залитую талой водой опушку.

Посреди поляны чернела глубокая, рваная борозда взрытой земли. В самом конце этой борозды, метрах в ста от нас, лежал И-17. Он явно садился на брюхо в аварийном режиме. Но дыма не было. Самолет не загорелся.

А на помятом крыле, свесив ноги в перепачканных грязью унтах, сидел живой и относительно невредимый Валерий Павлович Чкалов.

Легендарный военлет раскуривал смятую папиросу, трясущимися руками чиркая спичкой, и во весь голос, с чувством, виртуозным многоэтажным крыл матом французских моторостроителей, невысокий перелесок и весеннюю погоду.

— Валерий Павлович! Живой! — Яковлев вывалился из остановившейся машины на ходу и, проваливаясь по колено в ледяную жижу, бросился к самолету.

Я с облегчением выдохнул так, что едва не сполз по сиденью. Жив, чертяка. Вытянул.

— Живой, Сашок, живой, — прохрипел летчик, сплевывая табачную крошку и принимая помощь конструктора, чтобы слезть с крыла. — Не дождетесь. А вот мотор этот французский — дерьмо редкостное.

Выйдя из машины, я пошел по мокрому снегу и грязи к разбитой машине, едва не потеряв по пути ботинки. Подойдя, оглядел и самолет, и пилота. На скуле Чкалова красовалась здоровенная ссадина, комбинезон был перемазан в масле и грязи, но глаза горели яростным, несломленным огнем.

Машина оказалась в худшем состоянии. Шасси было снесено начисто, дюралевое брюхо смято в гармошку, лопасти винта загнуты в причудливый бараний рог. В воздухе тяжело и тревожно пахло пролитым авиационным бензином, горячим маслом и горелой землей.

— Что случилось в воздухе? — я подошел вплотную, переходя сразу к делу. — Лопасти как ножом обрезало.

Чкалов глубоко затянулся и посмотрел на изувеченный винт.

— Всё шло как по маслу. Набрал пять тысяч, перевернул машину, дал ручку от себя, чтобы уйти в крутое пике. Как только нос пошел вниз и меня подвесило на ремнях — мотор чихнул пару раз и встал намертво. Тишина. Встречный поток винт авторотирует, а тяги ноль! Даю газ, чуть РУД не сломал — бестолку! Без обдува от винта рули высоты стали ватными. Ну, думаю, машину не вытянуть. А внизу-то — лес, мать его *~@^$#!

Он махнул рукой в сторону верхушек елей, у которых были начисто срублены макушки.

— Хорошо, на пикировании разогнался, так что скорости хватило, чтобы над самым лесом нос задрать и до поляны дотянуть. Вот, на брюхо в это болото плюхнулся. Земля мягкая, повезло. Был бы твердый грунт — раскатило бы нас с «ласточкой» тонким слоем.

Яковлев растерянно переводил взгляд с пилота на заляпанный грязью капот мотора.

— Но почему он встал? Двигатель надежный, на стендах часами гоняли…

— Поплавок, — жестко произнес я, и в этот момент фрагменты моего «послезнания» из другой эпохи окончательно сложились в четкую техническую картину.

И конструктор, и летчик удивленно уставились на меня.

— Обычная физика, Александр Сергеевич, — я подошел к капоту и постучал по нему пальцем. — Что происходит, когда самолет резко уходит в пике? Возникает отрицательная перегрузка. Бензин в поплавковой камере карбюратора по инерции бьет в потолок камеры. Поплавок мгновенно всплывает и намертво запирает игольчатый клапан. Подача топлива в жиклеры прекращается. Двигатель захлебывается воздухом и глохнет от кислородного голодания.

Чкалов нахмурился, прокручивая в голове мои слова, и вдруг с силой хлопнул ладонью по бедру.

— Мать честная! Точно! Как только повис на ремнях — так топливо и обрубило!

— И это не просто технический сбой, товарищи, — мрачным тоном продолжил я. — Это тактическая катастрофа. Представьте себе реальный воздушный бой. Враг уходит из-под атаки резким пикированием. Ты дашь ручку от себя, чтобы сесть ему на хвост, а мотор глохнет! И все: из охотника ты мгновенно превращаешься в падающую, беспомощную мишень. Так что ты — труп, Валерий Павлович. И любой наш летчик на такой машине — труп.

Яковлев побледнел еще сильнее, осознав всю глубину проблемы.

— Но ведь весь мир летает на поплавковых карбюраторах…

— Значит, мы будем первыми, кто от них откажется, — категорично отрезал я. — Эру поплавков на истребителях пора заканчивать.

Я еще раз окинул взглядом изувеченный серебристый планер, глубоко застрявший в подмосковной грязи. Остывающий металл тихо потрескивал.

— Не расстраивайтесь из-за разбитой опытной машины, Александр Сергеевич, — я ободряюще хлопнул Яковлева по плечу. — Это не провал. Отрицательный результат — тоже результат. Считайте, что это — бесценный урок, купленный очень малой ценой. Именно для того, чтобы выявлять такие смертельные конструктивные язвы до начала большой войны, мы здесь и собрались. Заворачивайте планер в брезент, вызывайте тягачи. Работы у нас прибавилось.

Пока мы ехали обратно, я напряженно обдумывал случившееся. «Захлебнулся», — весело говорил Чкалов, а у меня внутри от этой новости все похолодело. Я прекрасно знал, почему это произошло. С авиационными моторами, имеющими так называемый поплавковый карбюратор, такие фокусы случались нередко. Вся беда крылась в самой конструкции: поплавковая камера жестко завязана на гравитацию.

Пока самолет летит ровно или набирает высоту, поплавок исправно плавает в камере, открывая и закрывая клапан, поддерживая постоянный уровень бензина. Но при резком уходе в пике возникает сильная отрицательная перегрузка — сила, тянущая не вниз, а вверх. В этот момент поплавок попросту «зависает» в невесомости или бьется о верхнюю стенку камеры. Топливо начинает хлестать неравномерно. Двигатель получает либо слишком бедную смесь, либо смертельно богатую. Итог один: мотор чихает, теряет мощность и глохнет прямо в воздухе. В реальном бою остановка двигателя в пикировании — это приговор, ведь пилот теряет управление тягой и резко теряет скорость на выходе из маневра.