Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 25

Но об этом, о людях поговорим. А пока я смотрел на дешевого хана. Нет, конечно, смотрелся он богато. Менгли II Гирей стоял передо мной в невероятно тяжелом, глухом халате из плотной пунцовой парчи, настолько густо расшитом золотой нитью, что ткань стояла колом, словно панцирь. Широкий шелковый кушак стягивал его оплывшую талию, на голове громоздилась объемная чалма с драгоценным плюмажем, а на ногах красовались сафьяновые башмаки с загнутыми носами, густо усыпанные крупными, небрежно ограненными изумрудами и рубинами.

Всё это буйство цвета и блеска было, безусловно, завораживающим, но разве что для заезжего фольклориста или этнолога. От хана пахло тяжелыми сладкими благовониями, конским потом и застарелым страхом. Низкорослый, слегка полноватый, с одутловатым желтоватым лицом и тяжелыми веками, прикрывающими раскосые глаза, он походил не на грозного владыку степи, а на музейный экспонат.

Но он оставался дешевым, ибо политического веса не было в этом человеке. Он не то, что не глыба в истории Крымского ханства, он песчинка. Но войдет в историю, конечно, как последний хан. Так себе…

Повисло вязкое, давящее молчание.

Я же, не торопясь, с подчеркнутой, вызывающей ленцой вытащил ногу из стремени и вальяжно перекинул ее через переднюю луку седла. Демонстративно развалился на коне. Явно насмехаясь, умышленно унижая хана своей позой, я продолжал молча буравить его взглядом.

Он всё проглотил. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он сделал вид, что не замечает этого вопиющего нарушения всех мыслимых этикетов. Видимо, долгое пребывание в изгнании в Константинополе и годы униженного ползания на коленях перед османским султаном сделали свое дело. Гордость и степная спесь давно истерлись о мраморные полы Топкапы, и теперь честь и достоинство уже не так сильно свербили, когда приходилось стоять перед теми, кто действительно сильнее.

Наконец, его тонкие губы едва заметно шевельнулись. Стоящий чуть позади толмач, обильно потея и нервно кланяясь, начал бегло переводить гортанные, рубленые фразы хана:

— Уходи, урус гяур! — голос переводчика дрожал, но он старался 0,3просить Великого султана, чтобы тот не бил тебя слишком сильно.

Я криво усмехнулся.

— Тебе явно не хватает ума и дальновидности, Гирей, — произнес я медленно, тяжело роняя слова, чтобы толмач успевал вбивать их в голову хана. — Раз ты смеешь так со мной говорить. И раз ты совершил такую непростительную глупость, когда пошел на меня, сильного, своим слабым, растрепанным войском. Шел бы в своему хозяину, к султану. Но ты решил иначе. Зря.

Я подался вперед, опираясь предплечьем на колено, и жестко ткнул пальцем в сторону расшитой золотом груди:

— Ты ответишь за Бахмут. И за кровь ответишь. Это ты всё начал.

Ханские глаза-щелочки хищно сузились. Маска равнодушия треснула, под парчой и бархатом вдруг проступил загнанный в угол, но всё еще опасный политик.

— Чего ты хочешь, злодей? — с глухой, бессильной злобой выдавил он из себя, глядя на меня снизу вверх.

— Менгли, — обратился я к хану подчеркнуто фамильярно, сознательно втаптывая в грязь его монаршую гордость. — Не называй меня так, пожалеешь много раз. Ты проиграл. Прими!

Я обратился к нему по имени… Это унижение для бывшего хана. Так что после я выдержал долгую, звенящую паузу. Откровенно наслаждался открывшимся мне видом — тем бессильным бешенством, которое сейчас демонстрировал в моем разумении уже бывший, потерявший реальную власть повелитель Крыма.

По всем дипломатическим канонам я обязан был обращаться к нему витиевато, как к брату, свату или какому-нибудь дальнему венценосному родственнику. Общих корней у европейских и азиатских монархов с Романовыми наверняка хватало — сам черт ногу сломит, если начать дотошно разбираться в этой запутанной генеалогии. Но я намеренно назвал его просто по имени, как обычного простолюдина, который отныне не обладает вообще никакими титулами.

— Петр, — с трудом проглотив оскорбление и собравшись с мыслями, он решил неуклюже отзеркалить мое обращение.

— Нет. Во-первых, Петр Алексеевич. Но это для тех, кому я так позволю обращаться ко мне, — ледяным тоном осадил его я. — А во-вторых… Считай, что твое ханство уже целиком в моих руках. Дело осталось за малым. Или у тебя еще теплятся иллюзии, что я не разобью твое разношерстное войско в пух и прах? Даже не сомневайся. Просто уезжай. Возьми с собой калгу, своего младшего брата Селямета, и скачите без оглядки в Константинополь. Здесь вам больше не рады.

Желваки яростно заиграли на смуглых скулах главного вражеского переговорщика. Хан тяжело, с присвистом пыхтел, словно паровоз. Его челюсти скрежетали с таким омерзительным звуком, что я даже невольно ему посочувствовал: со стоматологией в этом суровом времени всё было очень и очень тускло. Еще сотрет свои зубы. Клыки-то стерлись, не хищник он, добыча. Да и были ли клыки, или только рассказы о их наличии?

А я продолжал вальяжно сидеть в седле, небрежно перекинув ногу через луку. Мой великолепно обученный аргамак изредка недовольно фыркал, пуская пар из ноздрей в прохладный воздух, но стоял под стать хозяину — как вкопанный. Казалось, так оно и было задумано, словно прямо сейчас неподалеку притаился живописец с мольбертом и старательно ваяет мое героическое изображение для потомков.

Кстати, об этом действительно следовало бы озаботиться всерьез. А то недавно нанял я столичных богомазов, чтобы портреты всех моих детей написали, и строго потребовал максимальной реалистичности. А они такого наваяли — смотришь на холст, а у человека такие неестественно огромные, вытаращенные глаза, какие можно увидеть разве что в японских мультиках моего далекого будущего.

Пожалуй, закажу-ка я монументальную картину: «Капитуляция крымского хана перед русским императором». Где бы только найти толкового баталиста-историка, который способен всё изобразить с фотографической точностью, без лишних аллегорий? Ничего, если понадобится, выпишем лучшего мастера из просвещенной Европы. И сделаем его русским. Думаю, что много картин стоило бы подобной тематике написать.

Если в моем будущем важнейшими инструментами государственной пропаганды стали кино, литература, яркие плакаты и рекламные ролики, то сейчас правильная картина способна заменить львиную долю того, что когда-то влияло на неокрепшие умы масс в будущем.

Эта циничная мысль стала отличным обоснованием. Во-первых, теперь не жалко потратить прорву времени на то, чтобы лично позировать художнику и просвещать его во всех тонкостях творящегося прямо сейчас исторического момента. А во-вторых, это оправдывало трату солидных сумм из казны. Хорошие живописцы нынче недешевы, а я уже привык рачительно считать государственные деньги.

— Такому не бывать! — взорвался наконец хан, брызгая слюной. — Русский император, неужто ты по скудоумию своему не понимаешь, что за меня заступится мой старший брат, великий падишах и султан⁈ Он придет сюда с двухсоттысячным войском, приведет многие пушки и разнесет тебя, как ты сам выразился, в пух и прах!

Всё шло точно по сценарию. Как и предполагалось, загнанный в угол хан предсказуемо начал прикрываться своим османским хозяином. А это только доказывало то, что крыть-то Менгли нет чем. Я же подспудно искал в ситуации нечто, что мог бы выкинуть бывший хан. Нет… его карты сыграны.

— Ну, во-первых, сильные всегда могут договориться, если, помимо грубой силы, у них есть еще и холодный разум, — я говорил размеренно, словно давал урок нерадивому ученику. — А во-вторых… Неужели ты всерьез полагаешь, что я буду и дальше молча терпеть, как моих подданных десятками тысяч угоняют в ясырь, как разоряют и жгут дотла села и города моей державы? Моей империи? Какой же я тогда император, если не могу защитить собственный народ? Так что, если потребуется, мы будем воевать со всеми, кто лишь косо посмотрит в сторону России. Но тебя, Менгли, в этой войне уже не будет. Да и ханства в прежнем виде — тоже. Останется лишь один выбор: принять подданство — либо османское, либо русское. Но об этом я буду говорить уже не с тобой. Ты — отыгранная фигура на этой шахматной доске. И пока я дарую тебе жизнь. Но не согласишься, то тебя ждет унижение. Я прикажу показать всем остальным, что ждет потомка тех, кто столетиями разорял Москву, убивал и полонил мой народ. Поверь, это будет отличное зрелище для моих верноподданных: наблюдать, как в бывшего хана летят гнилые овощи, и видеть тебя, запертого в тесную клетку, словно дикого зверя.