Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 13

https://author.today/reader/593798/5675165

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

https://author.today/reader/593798/5675165

Перекоп

27 мая 1725 года

Высадка у озера давалась большой кровью. Первые казаки, сумевшие пересечь гнилое озеро вплавь, держась за гривы своих храпящих от ужаса и холода коней, на которых было много соли, едва нащупывали ногами илистое дно, как тут же получали в грудь стрелу или тяжелую свинцовую пулю. Берег встретил их огнем.

Вода вокруг передовых бойцов мгновенно вскипала багровыми бурунами. На какой-то страшный миг показалось, что высадка захлебнется, что татары прямо сейчас, как в тире, хладнокровно перестреляют весь озерный десант, не позволив русским зайти в тыл оборонительной линии Перекопа.

Но из утренней серой дымки уже выплывали неуклюжие, тяжело груженные плоты. На них закрепилась немногочисленная, но смертоносная элита — штуцерники. Точнее прямо сейчас эти воины, с каждым метким выстрелом, обрастали элитарностью. Возможно завоевывали своим мастерством возможность стать гвардией.

Этих бойцов отбирались тщательно, не было ни одного, кто не отличался бы отличным глазомером, солдатской выучкой и дисциплиной. Ну и меткостью, конечно.

И штуцерники не заставили себя ждать. Еще издали, с покачивающихся на воде бревен, они начали методично, выстрел за выстрелом, отрабатывать по скапливающемуся на берегу врагу.

Артиллерии у татар здесь не было. Четыре неповоротливые турецкие пушки сейчас натужно, увязая колесами в солончаке, тащили в сторону озера на конной тяге, но они катастрофически не успевали к началу бойни.

И тут сквозь камыши прорвался главный, самый большой плот. На его носу, расставив ноги и демонстрируя поистине дьявольскую смелость, стоял во весь рост Федор Владимирович Шидловский. Он не прятался не боялся ни черта, ни Бога, ни роя вражеских стрел. Его фигура, возвышающаяся над водой, стала магнитом для взглядов — и своих, и чужих.

Повинуясь взмаху шидловской сабли, с плота ударил слитный, гулкий залп. Штуцерники продолжали свою смертоносную жатву, выбивая десятников и командиров врагов. Немногочисленные татарские стрелки, вооруженные устаревшими гладкоствольными фитильными ружьями, просто не успевали перезаряжаться, чтобы вести плотный заградительный огонь. Видя, как один за другим с пробитыми головами валятся в грязь их соратники, степняки дрогнули. Сначала подались назад задние ряды, а затем с десяток воинов и вовсе бросили оружие и побежали прочь, прочь от этого проклятого берега.

Ну а когда бежит десяток только авторитетный командир может сдержать от бегства сотню. И такого офицера тут не оказалось. Расслабились турки и татары сидеть на Перекопе и не знать войны. Обросли они разного рода маркитантами, устроили целый рынок, который не многим уступал рынку Гизляра, хоть и далеко было ему до того базара, что имел город Кафу.

А в это время из воды, как разъяренные водяные демоны, выходили всё новые и новые сотни казаков. Требовалось закрепиться любой ценой. И воины готовы были эту цену заплатить.

Оказавшись на суше, казаки и немногочисленные приданные Шидловскому роты регулярных войск, тут же падали в грязь, умудряясь использовать туши своих убитых коней как брустверы. Из-за этих импровизированных кровавых укрытий они открывали ответный огонь, страшно мстя за боевых товарищей, чьи тела сейчас качались на волнах Сиваша.

Плацдарм стремительно расширялся. Казаки отвоевали первые сто кровавых шагов вдоль берега. За ними — двести, затем триста. Вражеский обстрел слабел. И только теперь основная масса десанта могла сходить на берег, практически не страшась шальной стрелы.

Есаулы хриплыми голосами начали собирать бойцов в отряды. И первая же сформированная штурмовая колонна, издав леденящий душу боевой клич, ринулась вперед, окончательно сметая в штыки и сабли всех тех немногочисленных защитников побережья, кто еще пытался оказать сопротивление.

В это же самое время к западному берегу Сиваша без суеты и лишнего шума подошли регулярные части русской пехоты. Императорская машина войны работала как часы. Солдаты, не обращая внимания на отдаленную канонаду, используя заранее заготовленные доски и бревна, сноровисто вязали понтоны.

Они начали переправляться по-научному: строго поплутонгово, а затем и поротно, соблюдая железную дисциплину. Высаживаясь на отвоеванный казаками берег, регулярная пехота тут же выстраивалась в боевые порядки. Поднимая сапогами тяжелую грязь, сомкнутые шеренги неумолимо двинулись в сторону Перекопа, заходя крепости в самую спину.

Махмуд-паша, командующий турецким гарнизоном, стоял посреди своих покоев и смотрел, как слуги лихорадочно увязывают в узлы ковры и набивают сундуки золотом. Как уносят многочисленные серебряные и золотые приборы, которыми командующий гордился. И верил, что в Константинополе сможет безбедно и в почете жить. Уже скоро, ведь срок службы заканчивался и он попросился бы в отставку. Наворовал вполне достаточно на мирную жизнь.

Махмуд был старым, опытным лисом и прекрасно понимал: удержать Перекоп ему не суждено. Даже если русские и шли бесхитростно, все равно не получилось бы. Без чуда. Но сегодня Аллах прогневался на своих детей.

Если бы можно было рассчитывать на подход главной орды крымского хана, которая подперла бы крепость снаружи или хотя бы начала истреблять в открытом поле тех русских, что прорвались сквозь валы, — тогда можно было бы стиснуть зубы и держать осаду. Но, глядя в узкое окно бойницы, паша видел совсем иную картину. Вдали, на равнине, русские войска неспешно, по-хозяйски, расставляли тяжелые осадные орудия. А ему отвечать было нечем. По сути, саму крепость защищать было некому.

Нет, пушек, на самом деле, в крепости было много. Их еще взяли некогда у самих русских. Давно, почти сорок лет назад, когда к Перекопу подходил князь Голицын. Но подходил таким изнеможённым войском, больным, что передумал воевать. И даже пушки русские бросали, стремясь уйти из горящей степи.

Вот только сейчас пороха не хватало, да и пушкарей-топчу, тоже. И пушки были собраны у крепостей так, для красоты. Больше ста орудий и для красоты!

— За это султан меня не похвалит, — вслух сказал Махуд.

— Господин, ты что-то повелел? — спросил слуга.

— Чтобы ты, дурак, быстрее собирал обоз! — нервно сказал паша.

Высокая политика просчиталась. Стратеги в Бахчисарае и Стамбуле роковым образом не учли, что русские перестанут прятаться за засечными чертами. Никто не ожидал, что они используют ответный удар на очередной массовый набег татар как повод для полномасштабного вторжения в самое сердце Крымского ханства.

Веками здесь все были расслаблены, свято веря в неприступность перекопских рвов. Сам Махмуд-паша и вовсе рассчитывал на старости лет спокойно отсидеться в этой глуши, выдумывая новые изящные схемы того, как прикарманить деньги из и без того скудного снабжения гарнизона. И больше, чтобы скоро уехать и прибыть в империю богатым человеком.

А теперь в его двери стучала смерть. И стучала она прикладами русских ружей.

В покоях коменданта Перекопа царила суета, больше напоминающая мародерство. Слуги, точно перепуганные крысы, метались по комнатам, лихорадочно собирая вещи. С сухим треском срывали со стен драгоценный дамасский шелк, торопливо скручивали персидские ковры, сгребали в тяжелые сундуки золотые и серебряные приборы, из которых Мехмед-паша неизменно вкушал пищу каждый день своей сытой жизни.

И вот, когда прискакал гонец с вестью, что русские окончательно прорвались на крайнем, западном участке, что они уже скинули с земляного вала изрядно поредевших защитников и теперь разворачивают фронт, чтобы ударить по центральным крепостям, Мехмед-паша лишь нервно прикрикнул на слуг, требуя ускориться. Жажда сберечь золото всё еще перевешивала страх. Но в голове у коменданта зародилось сомнение.