Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 10

И всё это время над пороховым чадом, на длинном шесте безвольно висел условленный белый флаг. Он должен был демонстрировать крымскому хану, что русские готовы к переговорам. Но никто не смотрел наверх. Сколько еще крови должно было впитаться в эту иссушенную землю, чтобы ослепленный яростью враг решился остановить бойню?

Земля Бахмута скрылась из виду. Русские пехотинцы, казаки и крымские татары (турки, как обычно, предпочитали не лезть в грязную рубку, с комфортом наблюдая за резней в подзорные трубы с безопасных холмов) в буквальном смысле скользили по щиколотку в липкой, черной крови. Бойцы спотыкались о скользкие, вывалившиеся из разрубленных животов внутренности.

Горы изувеченных тел устилали подступы к крепости, и именно эта чудовищная стена мертвецов становилась главной причиной, почему татарская атака окончательно захлебывалась. Остервенелые степные воины уже не могли добраться до русских штыков. Они вязли в трупах, спотыкались о тела своих же соплеменников, лежащих друг на друге в три-четыре слоя, падали на них, и тут же получали пулю или удар штыком сверху. Штурм тонул в собственной крови.

Именно эта чудовищная баррикада из человеческого мяса, намертво сковавшая атаку противника, позволила русским солдатам сделать еще один, спасительный залп. Потом еще один… И еще.

А затем татары, издав глухой, отчаянный вой, отхлынули. Как кровавая волна, разбившаяся о гранитный утес, они покатились назад, оставляя на склонах тысячи своих убитых и умирающих.

Над полем боя повисла тяжелая, звенящая в ушах тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Генерал Вейсбах тяжело оперся о парапет и посмотрел на то, что еще утром представляло собой систему оборонительных сооружений Бахмута. Эту хлипкую крепостцу строил не военный инженер. Ее спешно возводил оказавшийся здесь рудознатец, геолог и изыскатель Краснов. Человек сугубо штатский, но, как оказалось, грамотный во многом: когда пришли первые донесения о движении степной орды, именно он расставил фашины и велел копать глубокие рвы.

Но теперь все эти рвы, все ретраншементы и волчьи ямы до краев были устланы телами. Вейсбах, старый служака, прошедший не одну кампанию на своем веку и славно рубившийся под самой Полтавой, вдруг поймал себя на леденящей мысли: такого первобытного ужаса и такого ожесточенного, самоубийственного сопротивления он еще не видел. Полтава была триумфом линейной тактики. Здесь же была чистая, незамутненная бойня.

Ветра не было. Раскаленный воздух стоял неподвижно, и генерал вдруг начал принюхиваться. Запах пороховой гари, железа, вспоротых кишок и человеческих испражнений был ему отлично знаком. Любое поле боя пахло именно так. Но сейчас к этой тошнотворной смеси примешивалось нечто иное. Что-то тонкое, гнилостное, от чего по спине пробегал могильный холодок.

— Так пахнет сама Смерть, — прошептал он по-немецки, уловив в воздухе это зловещее, метафизическое присутствие, которого никогда раньше не ощущал даже после самых жестоких баталий.

Генерал с силой мотнул головой, прогоняя дурной морок. Расслабляться не было причин. Враг лишь отступил, чтобы перевести дух. Нужно было завершать начатое.

— Потери, господин Шидловский! — Вейсбах обернулся. В этот раз он не приказал, а скорее глухо попросил есаула сообщить дурные вести.

— Больше полутора тысяч полегло, ваше превосходительство. У нас на ногах осталось всего шестьсот человек, — замогильным, сорванным голосом ответил Шидловский. Лицо молодого казака напоминало серую маску из пепла и засохшей крови.

Генерал опустил глаза. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно за то, что из этих уцелевших шестисот бойцов ровно сотня — это его личная охрана. Тяжелые кирасиры, закованные в броню, которые так ни разу и не вступили в бой. Всю эту дьявольскую пляску они протомились в седлах за укрытиями. Да, оправдание было железным: тяжелой кавалерии в узких окопах просто негде было развернуться, там они стали бы легкой мишенью для татарских стрел, а не хищниками. И всё же это жгло офицерскую совесть.

— Пушки заклепать и сломать лафеты! Порох разобрать всем — брать столько, сколько смогут унести в седельных сумках. Свинец — туда же! Еды взять на два дня пути, в крайнем случае на три, но лучше выкиньте сухари и забейте сумки порохом! И все заминировать. Пусть кто-то… добровольно… но останется и зажжет веревку, взрывая все и всех, — отдавая этот приказ, генерал Вейсбах внутренне ломался.

Он еще никогда в жизни не отступал. Он никогда не сдавал доверенных ему городов и фортеций. Да, Бахмут было смешно называть настоящей крепостью — так, наскоро сколоченный укрепрайон без высоких каменных стен, бастионов и нормальных батардо. Но для генерала это всё равно означало одно: сдача позиций.

Уже очень скоро все те, кто мог держаться в седле, были верхом. Тяжелораненых, кого еще был шанс довезти живыми, плотно уложили в скрипучие телеги, запрягая в каждую сразу по два коня.

И вся эта израненная, оборванная, но не сломленная кавалькада, не дожидаясь начала официальных переговоров, с грохотом вылетела из разбитых ворот Бахмута, устремляясь на север, к Изюму. Пять татарских парламентеров, с белыми бунчуками неспешно ехавших к крепости от ставки хана, в шоке остановили коней. Они провожали взглядами прорывающуюся русскую колонну, то и дело растерянно оборачиваясь в сторону своего лагеря.

А в лагере крымский хан Менгли II Гирей, увидев в подзорную трубу уходящих русских, побагровел от ярости. Он вскочил, собираясь отдать приказ бросить всю легкую конницу в погоню, догнать, вырезать до последнего человека за то унижение, что они здесь испытали!

— Прошу тебя, брат, не надо… — раздался сзади хриплый голос.

Раненый в плечо, с наспех наложенными на переломанную ногу лубками, на носилках полулежал калга Селямет — второе лицо в государстве, главнокомандующий татарским войском. Он посмотрел на хана снизу-вверх не просто серьезно, но с мрачным вызовом.

— Если мы сейчас ударим им в спину, они ощетинятся штыками и заберут с собой в ад еще тысячи две наших нукеров. Тебе мало того, что пятнадцать тысяч славных воинов уже гниют под этими проклятыми бревнами и никогда не вернутся домой в Крым⁈

Хан скрипнул зубами, но промолчал. Рука, сжимавшая рукоять сабли, бессильно опустилась. Орда была обескровлена.

Крымские татары опасливо, полные суеверий, входили в крепость. Медленно, не организованно.

Иван Кротов лежал. У него было множество ран, турецкая пушка еще два дня назад выпустила ядро, которое вырвало правую ногу до колена. Но он жил… одной жаждой мести и жил.

И вот они — враги… рядом горела лампада. Иван протянул трут, к которому были привязаны другие, ведущие ко многим, оставленным в разных концах крепости бочкам с порохом.

— Ба-ба-бах! — прогремела череда взрывов, окончательно обрушивая все, что еще оставалось в Бахмуте, подгребая под собой многих степных врагов России.

И… самого Ивана Кротова.

А в нескольких верстах от пылающего Бахмута генерал Вейсбах натянул поводья, останавливая своего коня. Он обернулся, достал тяжелую зрительную трубу и всмотрелся в дрожащее марево горизонта, туда, где должна была находиться ставка крымского хана. Погони не было. И старый солдат нутром, кожей почувствовал то, что сейчас происходило во вражеском стане. Татары дрогнули. Их хребет надломился.

Вейсбах вдруг отчетливо понял: если бы прямо сейчас к защитникам Бахмута подошло хотя бы пять тысяч свежих русских солдат с артиллерией или полки слободских казаков — они бы в чистом поле смели, раздавили и втоптали в грязь всю эту кичливую орду. Орду, которая по старинке пришла на русские земли, наивно полагая, что может безнаказанно грабить, жечь и уводить полон, как сто лет назад.

Но те времена безвозвратно канули в Лету. Россия вгрызалась в эту землю штыками, и вырвать ее отсюда степнякам было уже не по зубам.

— Мы просто немного не доработали… — тихо констатировал факт генерал, складывая зрительную трубу. — Все, кроме того храбреца, Ивана.