Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 14

Сам столик был низкий, чёрного лака, с тонкой золотой росписью по краю: журавли, летящие сквозь облака, выписанные одним летящим движением кисти. Даже не сами журавли, а скорее намек на полет. Его поставили прямо здесь, во внутреннем дворе Сливового Павильона, на те самые полированные камни.

Расстелили две циновки — одну напротив другой. Не рядом, как сажают подруг, и не углом, как сажают старшую и младшую. Напротив друг друга — как сажают высокие договаривающиеся стороны во время дипломатического кризиса.

Я опустилась на свою циновку не торопясь, плавно, несмотря на протестующую коленку, мысленно отметив, что этому телу надо бы дать отдохнуть. Впрочем, если это тело переживет этот день — то отдохнем, а если нет… что же, на том свете всегда успеется выспаться. Я уже сделала невозможное — убедила Ту, Что Решает — выслушать меня. Выслушать по-настоящему, а не просто отмахнуться от надоедливой мухи, жужжащей над ухом.

Госпожа Фудзино опустилась на свою циновку подобающе своему статусу, медленно и неторопливо. Ее одеяние — опустилось вместе с ней — по слоям, шёлк за шёлком. Двенадцать слоёв укладывались вокруг и каждый край рукава ложился ровно на палец ниже предыдущего. Здесь так принято — чем больше на тебе слоев одежды, тем это красивее. А еще это подчеркивает богатство и статус… но есть нюанс. Нельзя просто так напялить на себя сорок слоев одежды, нижнюю просто не будет видно. Потому особым искусством было так разместить эту самую одежду на теле, что каждый последующий слой был на палец выше предыдущего, не закрывая его. И как ты не старайся, а разместить на человеческом запястье или на груди больше двенадцати слоев — затруднительно.

И здесь Госпожа Фудзино постаралась максимально приблизится к сияющей вершине. В то время как мое одеяние представляло из себя два слоя. Нижняя рубаха с бельем и верхнее косодэ. Служанки. На этом изыски заканчивались.

Между нами появилась еда.

Сперва — рис. Не та серая комкастая каша, которую черпают половником в Нижнем Дворе. Этот рис был выложен в чёрную чашку маленькой белой пирамидкой — каждая рисинка отдельная, блестящая, пропаренная на пару с листом бамбука. От пирамидки шёл едва заметный пар, и в нём улавливался тонкий травяной запах — да, точно лист бамбука.

Рядом поставили лаковую коробочку с тремя отделениями. В первом — солёная слива, одна, идеально круглая, тёмно-багровая, почти чёрная, припорошённая красной солью. Во втором — тонкие полоски маринованной редьки, прозрачные, как янтарь. В третьем — что-то, чего я не узнала: маленькие зелёные шарики на коротких ниточках. Я скосила глаза — Госпожа Фудзино заметила и едва уловимо приподняла уголок рта.

— Печень морского ежа, — сказала она ровно. — Вяленая, на стеблях сушёных водорослей. Дар наместника Идзумо.

Дальше шёл суп. Не мутная похлёбка, в которой плавают остатки вчерашнего тофу, — а прозрачный золотистый бульон в чёрной деревянной чашке с тонкими, как волос, золотыми обводами по краю. На дне покоился один-единственный лепесток какой-то рыбы — белой, почти прозрачной, нарезанной с ювелирной точностью. И один листочек — то ли мяты, то ли периллы. Один. Над чашкой поднимался едва различимый пар, и пахло — морем, дальним берегом, дымом сушёных грибов.

Потом принесли отдельную маленькую тарелочку — на ней лежало то, что я в первый момент приняла за лепестки цветка. Розовые, полупрозрачные, свёрнутые крошечными розочками. Я моргнула. Это была рыба. Сырая. Нарезанная так тонко, что сквозь неё просвечивала чёрная глазурь подноса.

В углу стола появилась круглая металлическая жаровня — маленькая, с серебряным узором по бортику, — и поверх неё поставили глиняный сосуд тыквенной формы. Внутри что-то тихо забулькало. Как водится тут — напиток подогревают.

Как бы мне не хотелось есть — это был не просто завтрак, и накидываться на рис с соленой сливой, заталкивая его себе в рот и приминая сверху деревянной лопаточкой я не могла. Мысленно пообещав себе однажды так и сделать — я выдержала прямую спину и неспешные движения, повторяя вслед за Фудзино. Старшая Фрейлина и не ела вовсе, так, чуть-чуть поклевала как птичка — немного риса, немного закусок, отпила из чашки с супом. Я все помню, потому что повторяла все за ней в точности.

За едой разговоры по существу являются невежливыми, и мы с ней обменялись парой ничего не значащих замечаний о погоде, о том, что молодежь в наше время совсем не уважает старших и не умеет себя вести подобающе.

Потом наконец внесли чайник с жаровней и унесли еду. Время за чаем — это время настоящей беседы и пока одна из фрейлин, с округлым лицом и выщипанными бровями, — колдовала над чайником, Госпожа Фудзино обратила мое внимание на небеса, а вернее — на облако.

— Какая удивительная форма, — сказала она, обмахиваясь веером, хотя воздух был достаточно свежим. — Посмотри, Аяко. Не то весы, не то змея. Как часто вещи случаются не тем, чем кажутся?

— Довольно часто. — соглашаюсь я с ней. — Особенно во дворце у Императора. Трудно тут жить. Поистине надо обладать железной волей и гибким умом, настойчивостью текущей реки, силой водопада и смирением глади тихого пруда.

— Ты продолжаешь меня удивлять Аяко. — Фудзино жестом отсылает фрейлину, которая с поклоном ставит чайник на специальную подставку и исчезает. Во внутреннем дворе, в атриуме Сливового Павильона остаемся мы вдвоем, больше никого тут нет. Теперь я совершенно точно смогу сбежать, чтобы одолеть Старшую Фрейлину многого не надо.

Однако сейчас у меня есть шанс повлиять на ситуацию иным способом чем удар в ухо. Как бы я не любила прямое насилие, но есть пути предпочтительней. Фудзино наконец готова к тому, чтобы выслушать. Время играть роль Кассандры.

— … что такое Дворец, Цветочек? — позволяю своему голосу опуститься ниже, так что случайный слушатель уже в пяти шагах ничего не услышит, но находящиеся рядом — проникнутся.

— … и что же такое, по-твоему, Дворец, Маленькая Буковка? — поднимает бровь Госпожа Фудзино, возвращая мне пас.

— Ваза со змеями и скорпионами. Красивая, из хорошего континентального фарфора, с позолотой и нефритовой крышкой, но для тех, кто пожирает друг друга на дне этой вазы не так уж и важно, что там изображено на ее боках. Большие пожирают меньших, меньшие травят больших и все это продолжается из раза в раз. Ты сама знаешь, что будет, если Акико не выздоровеет в срок, не так ли?

— Интересно то, что это знаешь ты, Буковка.

— Все, кто возится на дне этой прекрасной вазы знают это. Кто станет невестой наследника трона если одна химэ не сможет выполнить свои обязательства перед своей семьей. Все знают кто, все знают — как. Однако мало кто знает — как именно заболела принцесса. — я наклоняюсь вперед и ставлю локоть на стол. Опираюсь подбородком на ладонь. Грубо, очень грубо, тут так не принято, но выражение лица Фудзино не меняется, она вся превратилась в слух.

— … и я тоже не знаю этого. — разочаровываю ее я. — Однако если кто-то прямо сейчас пойдет на угольный склад и найдет корзинку с лилово-сиреневой биркой, и если этот кто-то вдруг решит внимательно исследовать весь уголь в этой корзинке, то этого кого-то будут ожидать… интересные открытия. Только… следует убедиться, что на склад пойдут несколько человек. Чтобы кто-то не успел вынуть и выбросить нужный нам кусочек угля\.

— Уголь? — прищуривается Фудзино.

— У угля есть интересное свойство, Цветочек. Он — сгорает. Как удобно для орудия преступления, а? — я усмехаюсь прямо в лицо Госпоже Фудзино и прежде, чем она успевает среагировать — вздрагиваю и смотрю на нее совсем другим взглядом!

Тут же — в панике вскакиваю и падаю ниц перед столиком, едва не запутавшись в одежде и не упав!

— Госпожа Фудзино! Простите, простите, простите! — умоляю я дрожащим голосом, пряча лицо внизу, упираясь лбом в камни. — Умоляю вас! Это… я не знаю, что на меня нашло!

— Подними голову. — звучит холодный голос и я — медленно поднимаю голову. Страх нельзя изобразить, запомните это. Никто не сможет «изобразить страх», тело мгновенно выдаст тебя, человеческое тело посылает тысячи мельчайших невербальных сигналов, а человеческий разум — в состоянии их считывать. Тембр голоса, сужение или расширение зрачков, румянец или бледность кожи, вставшие дыбом волоски… это не подделать.