Спрут (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 50

Пальцы у него были длинные и тонкие, чувствительные.

— … всё довольно странно, — продолжил Сенатор. — Пожалуй, это и есть иллюстрация того, о чём говорит мой приятель, когда заявляет, что мы окончательно перешли в эпоху постмодерна. И действительно, что это, если не постмодерн? Как это назвать? Как определить тот факт, что я принимаю на полном серьёзе юношу, который является ещё школьником, насколько мне известно. Причём школьником-второгодником. И пришёл сюда этот юноша, чтобы обсуждать какие-то вопросы, которые могут затрагивать сферу моих деловых интересов. Вы не находите?

Он улыбнулся доброй детской улыбкой.

— Пожалуй, — чуть подумав, сказал я и качнул головой. — Да, Эдвард Ахмедович, наверное это так. Мир перевернулся с ног на голову, может быть даже не один раз. Тем более ценны те островки, где ещё сохраняется уважение к традиционным ценностям. Поэтому я здесь и прибегаю к вам именно как к проводнику этих ценностей.

Он откинул голову назад и заливисто засмеялся.

— А вы молодец, Сергей Иванович, и вам палец в рот не клади. Ну, говорите. К сожалению, у меня не так много времени на приятную беседу, так что нам с вами нужно уложиться максимум в пятнадцать минут.

— Я понял… Моя невеста, внучка Глеба Витальевича Лещикова.

Он кивнул, показывая, что это для него не секрет.

— В последнее время, а именно, в последние несколько дней сложилась такая ситуация… В общем, она оказалась вовлеченной в серию не самых приятных событий, которые затрагивают её репутацию законопослушного гражданина. Я знаю, что человеком, который вдруг набросился на неё, является племянник покойного Мансура Рашидова Арслан.

Сенатор смотрел спокойно. На лице ничего не отразилось. Дружески-отеческая улыбка, вернее, намёк на эту улыбку, оставался неизменным.

— Дело в том, — продолжил я, — что он по неизвестной мне причине обозлился на мою невесту и решил превратить её жизнь в настоящее испытание. Между тем совершенно случайно мне в руки попало несколько видеозаписей, сделанных в весьма специфическом месте.

Сенатор не реагировал.

Я достал из кармана и выложил на журнальный стол небольшую флешку.

— Там видно всё очень чётко. Кто и каким образом убил Саида. И что этому предшествовало. Ещё на этой же флешке имеется несколько записей с Саидом и с Арсланом по отдельности и вместе. Честно говоря, я не досмотрел до конца, потому что это весьма специфическое зрелище. У этих братьев весьма своеобразные пристрастия.

Сенатор молча слушал. Меня, кстати, на плёнке с Крапивиным не было. Я очень удачно стоял тогда…

— И я подумал… — кивнул я, — если я, простой школьник-второгодник, получил от врагов этих парней такие записи, а по-другому я не могу объяснить, почему их отправили именно мне, то наверняка они могли оказаться у кого угодно. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что уже вся Москва наводнена этими записями. И я подумал, что подобные материалы делают этих людей невероятно токсичными. Любой, кто окажется знакомым с ними, рискует своей репутацией. Кстати, записей, наверняка, гораздо больше и не все они связаны именно с Рашидовыми…

Медаев бросил короткий взгляд на флешку и снова уставился на меня.

— Но это не главное, о чём я хотел сказать. Просто я подумал, что, может быть, поскольку вы знаете этих людей, вам нужно знать и эти факты. Но главное, о чём я хотел сказать, это то, что Чингиз Ильдарович, лишившийся в результате шалости Арслана своего старшего сына, крайне негативно оценивает роль Давида Георгиевича в этом деле и считает его своим кровным врагом. Но мне удалось его убедить в том, что мир и дружба гораздо лучше войны и мести.

— Он хочет убить Давида? — спокойно и обыденно спросил Сенатор.

— Конечно, хочет. Очень хочет. Говорит, мол, спать не могу, кушать не могу. Но я попросил его не торопиться. Я сказал, что Давид Георгиевич очень уважаемый человек и что не нужно множить зло.

Сенатор усмехнулся.

— Мне кажется, я смог уговорить Чингиза Ильдаровича повременить с этим делом, хорошенько всё обдумать, взвесить все за и против. Не торопиться с устранением Давида Георгиевича прямо сейчас.

Правый глаз у Сенатора едва заметно дёрнулся. Едва-едва.

— У вас есть какое-то предложение от Чингиза? — спросил он.

— Он спросил меня, почему он должен ждать, почему должен оставлять жизнь человеку, который руководил убийством его сына. И я подумал, что Чингиз Ильдарович довольно сильный и харизматичный руководитель в своей области и неплохой хозяйственник. Насколько мне известно, у него имеются хорошо проработанные, простроенные каналы, пронизывающие некоторые европейские страны и ведущие в арабский мир. И мне представилось, что Чингиз мог бы интегрироваться в какую-нибудь интересную и мощную схему. Он мог бы, например, осуществлять поставки в рамках параллельного фармакологического импорта. И у него, кстати, помимо всего прочего, насколько мне известно, очень неплохо отлажена система перевода денежных средств. Она создана давно, обкатана тоже давно, что имеет особенную ценность сейчас, когда происходит мощное санкционное давление по всем фронтам. Конечно, это всего лишь фантазии школьника. И только вы можете сказать, что из этих фантазий сможет обрести плоть, а что нет.

— Пока, — усмехнулся Сенатор, — я вижу, что Глеб Витальевич, кажется, не ошибся с выбором жениха для своей внучки. Кажется даже, что у этого юноши неплохо работают мозги, несмотря на отсутствие школьных успехов. И ещё кажется, что Глеб Витальевич сделал неплохую ставку на будущее. Мне интересно, это ваши идеи или идеи Лещикова? Он знает, что вы здесь? Это он послал вас?

— Глеб Витальевич, признаюсь, не знает, что я нахожусь у вас, — сказал я и Сенатор усмехнулся. — Но мне кажется, Эдвард Ахмедович, что хоть война и помогает уничтожить врагов, всё же дружба может быть эффективнее войны. Потому что она превращает врагов в друзей и позволяет объединять и усиливать всё самое лучшее от каждого из друзей, что в конечном итоге даёт прекрасные результаты.

Медаев продолжал смотреть на меня с тёплой отеческой улыбкой. Кстати, ни чай, ни кофе, ни воду мне не предложили. Ничего.

— Спасибо, что выслушали меня, — сказал я.

Я посмотрел на часы, чтобы убедиться, что уложился в отведённые пятнадцать минут.

— Что же, — сказал он. — Крайне любопытно было познакомиться с вами, молодой человек.

Он поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция закончена. Я, разумеется, тоже сразу встал.

— Арслан Рашидов не является моим деловым партнёром, подчинённым или близким мне человеком. Я не интересуюсь его судьбой. Я не знаю, что он делает и почему. Поэтому не могу обсуждать его поступки.

Он едва заметно усмехнулся.

— Что же касается Давида Георгиевича — то за время, которое я его знаю, он показал себя очень деятельным и полезным человеком. Конечно, сейчас у него временные трудности, но я уверен, что он справится с этими трудностями и в будущем сможет снова приносить пользу и обществу, и бизнесу.

Он улыбнулся, кивнул и пошёл к своему столу. Про Чингиза и Ширяя, про дружбу и сотрудничество — не сказал ни слова. Но то, что он решил по Арслану и Давиду, было вполне понятно.

Я вышел из здания и выдохнул. Забрался в машину и задумался, анализируя разговор, соображая всё ли сказал, что хотел. Достаточно ли ясно сформулировал свою мысль. Напряжение спало и мышь, наконец-то успокоилась.

Архив Сенатора не заинтересовал. Или просто не подал виду. Про архив не было сказано ни слова и не сделано ни одного намёка. Собственно, его самого, к счастью для меня, на записях Иды не было. Иначе упоминать этот архив при Сенаторе было бы равнозначным подписанию себе смертного приговора.

Ладно…

— Поедем, — сказал я, глядя на часы.

Водитель кивнул и включил поворотник. У меня зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал я, глядя на незнакомый номер.

— Это Алмаз, — услышал я. — По поручению Чингиза Ильдаровича.