Спрут (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 15

— Давид Георгиевич, что-то я не уверен, что хочу с вами встречаться. Я, если честно, наше с вами сотрудничество представлял немного иначе. Без угроз мне лично. А сейчас какая-то херня получается. Извините за крепкое слово.

— Если ты не приедешь, невеста твоя сядет, — проговорил он леденящим голосом. — Предмет у меня. И на нём её пальчики. И картинка складывается как нельзя интереснее. Так что сядет она конкретно и надолго. И никто не отмажет. А ты без неё Ширяю в хер не упёрся. Ты меня понимаешь? Смекаешь, вундеркинд?

— Да чего тут смекать-то, Давид Георгиевич? Смекнуть-то несложно. Но игра какая-то грубая и неаккуратная. Зачем мне приезжать? Вы же мне сразу башку откусите. Зачем я вам вообще нужен?

— Узнаешь, узнаешь. Приезжай. Единственная возможность остаться на плаву — приехать как можно скорее.

— Ну, блин, сразу по-любому не получится.

— Что значит не получится?

— Ну, подумайте сами, подозрительно будет. Схера ли я поеду в Сочи? Только прилетел — и сразу чик-чирик? Приеду, как смогу.

— Мне плевать, что ты там врать будешь. Даю тебе два, максимум три дня. Понял?

— Понял, — недовольно буркнул я.

Он отключился.

— Всё слышали? — спросил я у Ширяя.

Тот разразился многоэтажной тирадой.

— Я думаю, — сказал я, — сейчас менты нагрянут. Так что мы с Анжеликой делаем ноги. А вы попытайтесь здесь как-то… прибраться…

— Сейчас пришлю санитаров, — недовольно бросил Ширяй. — Валите оттуда. Немедленно.

Зазвонил телефон Ангелины.

— О, третий раз уже, — воскликнула она. — Это начальник охраны. Алло.

— Блин, тут, походу, менты, — воскликнул он. — Я дозвониться не мог, но они уже в подъезд вошли.

— Твою мать, — выругался я. — Иди за мной! Быстро одевайся.

Она схватила куртку, а я влетел в спальню, аккуратно отодвинул штору и открыл окно. Этаж был мансардный, и окно представляло собой врезанный в крышу фонарь.

Я вскочил на подоконник и аккуратно поставил ногу на скат, вглядываясь в темноту влажного январского вечера. Скат был крутым, и нога сразу поехала по снегу, по наледи. Я схватился за раму, зафиксировался, остановился, танцуя, как циркач. Упер мокрую, окунувшуюся в снег ногу в подоконник, сел на задницу, сполз вниз, уперся в наледь и зафиксировался.

— Осторожно, — сказал я. — Наступай.

Ангелина забралась на подоконник.

— Звонят в прихожей! — сообщила она.

— Плевать. Мы свой путь уже выбрали. Прикрой за собой окно. Прикрой окно. Садись на задницу.

Она села.

— Теперь отталкивайся и — как с горочки.

Она соскочила и покатилась, въехала в меня, и я сшиб ногой наледь, в которую упирался. Снег поехал. Тепло от крыши подтапливало нижний слой, и пласт снега, сбитый нашими движениями, с шумом скатился к краю крыши и, замерев на мгновение, полетел вниз. Послышался глухой удар и резкие возгласы снизу.

— Сука, сука, сука, твою мать, — пробормотала Ангелина.

— Иди за мной, — прохрипел я, нащупывая твердую поверхность под ногами и упираясь руками в скат. — Наклоняйся, прижимайся прямо к крыше, чтобы снизу не было видно. И осторожно в темноте.

Топая как слоны по металлической кровле, склонившись и согнувшись в три погибели, мы двинулись подальше от спальни. Дойдя до края дома, мы остановились.

— Так. Теперь надо действовать очень аккуратно, — сказал я. — Видишь уголки набитые? Типа ступеньки. Сейчас мы будем на них наступать и поднимемся к самому коньку. Наверх. А потом переберемся на противоположную сторону, чтобы нас не было видно с улицы. Поняла?

Она молча кивнула.

— Молодец. Давай. Хватайся вот здесь.

Руки у неё замёрзли, но она не обращала внимания, цеплялась скрюченными пальцами за металлические скобы.

— Хорошо, молодец. Аккуратно. Иди–иди, я страхую снизу.

Она поставила ногу на скобу, схватилась за другую, торчащую из снега и поднялась выше. Остановилась, перевела дух и повторила всё сначала. Я последовал за ней.

— Молодец, хорошо, умница, — подбодрил её я, когда мы добрались до самого верха. — Теперь перекидывай ногу через конёк. Аккуратно. Садись верхом, как на коня. Стряхни снег! Стряхни, стряхни! Да, вот так. Хорошо.

— Руки замерзли, — простонала она.

— Ничего, ничего. Потерпи. Это скоро закончится, потерпи. Сейчас нам осталось-то всего ничего. Самую капельку.

— Хватайся вот здесь, за эту проволоку и перекидывай вторую ногу. Перекидывай ногу! Старайся не шуметь.

— Это уже не наша квартира, — прохрипела она.

— Всё равно не шуми. Они будут разговаривать с соседями. Погнали, не сиди просто так.

Я сел рядом с ней. Она перекинула вторую ногу, схватилась за металлический прут, но окоченевшие пальцы разжались, соскользнули, и Ангелина покатилась вниз.

— Твою мать!

Я успел схватить её за запястье, но не удержал, рука выскользнула, и Ангелина, как полиэтиленовый мешок, набитый снегом, покатилась по крыше вниз.

Бах! С грохотом она врезалась в бортик, обрушивая снег. Новый пласт снега грохнулся уже со стороны двора. Бум! Бортик, кованый, но не особо крепкий, накренился, и Ангелина, упёршись в него ногами, пыталась найти, за что зацепиться. За голый металл схватиться было нельзя.

Я быстро перескочил через конёк и начал медленно спускаться, ставя ноги на такие же ступеньки, которые были с той стороны крыши.

— Тише, тише, тише. Не двигайся, я тебе сейчас помогу. Не двигайся…

Она кивнула, но бортик, отбойник, или как там его назвать, в общем, та хрень, в которую она упиралась ногами, накренилась и вдруг секция около метра шириной, прямо под левой ногой Ангелины, хрустнула и полетела вниз. И Ангелина, потеряв опору, понеслась за ней.

Выкрутившись и изогнувшись, я дёрнулся и успел снова схватить её за запястье. Она запаниковала, начала дёргать ногами в поисках опоры. Но опоры не было. Ноги свешивались с крыши.

— Замри! — рявкнул я.

Но она уже меня не слышала. Билась, пытаясь подняться наверх, зацепиться хоть за что-нибудь. И от этого только сползала ещё ниже.

— Я тебя держу! — зарычал я. — Успокойся! Успокойся! Возьмись правой рукой за отбойник. Давай!

Глаза её были расширены, а на лице застыла маска ужаса.

— Хватайся!

Она взмахнула правой рукой и зацепилась за край ограждения. Я выдохнул.

— Всё, не бойся. Ты молодец. Молодец. Обхватывай моё запястье. Замком. Да. Так. Хорошо. Держись. Всё, не дрыгай ногами, ты спасена. Пожалуйста, не барахтайся.

Я уцепился за скобу и сантиметр за сантиметром втянул Ангелину наверх, притянул к себе и только тогда выдохнул.

Мы лежали, распластавшись по крыше, упершись ногами в стойки бортика, рядом с выбитой секцией. На голом металле. Над городом стояло мутное свечение. Мы едва дышали, но были живы.

— Всё, детка, всё, — прошептал я. — Всё уже позади. Сейчас мы с тобой пойдём вон к тому окну, видишь? Вон то окно впереди, которое светится.

— Я никуда не пойду, — прохрипела она. — Нет. Я больше не сделаю ни шага.

— Мы не можем лежать и примерзать к этой сраной крыше. Давай, поднимайся. Здесь бортик держится очень крепко. Ты видишь? Он держит даже меня. Вставай на карачки и ползи.

Это была солнечная сторона, прогреваемая даже зимой. Снег здесь подтаивал днём, замерзал ночью, и снова подтаивал следующим днём. Было безумно скользко и крайне неудобно. Острые ледяные наросты резали руки и колени, но нужно было двигаться вперёд.

Она кое-как поднялась, и медленно, ступая шаг за шагом, прижимаясь к крыше, упираясь ногами в этот сраный отбойник, подбиралась к следующему фонарю-окну.

Створка была чуть приоткрытой. Я заглянул внутрь. Это была, кажется детская и, на счастье, без детей и без взрослых. Я с силой ударил коленом, рама распахнулась, и я втолкнул в комнату Ангелину. Она ввалилась и грохнулась на пол. Я проскользнул следом за ней и услышал голос:

— Дашуня, у тебя всё в порядке?

Это действительно была детская, да вот только не пустая. У стены за шкафом стояла девчонка лет шести. Рыженькая, с веснушками, с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Она с ужасом смотрела на нас и не произносила ни звука.