Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз - Страница 26

Так что по-настоящему полностью я забылся лишь на один миг. И тот поступок, из-за которого теперь нахожусь на скамье подсудимых, стал прямым следствием того мига, отчаянной попыткой его искупить.

Постарайтесь все же поверить в это…

Вскоре я обнаружил, что мисс Гарни не оставляет без внимания мою влюбленность (скрывать ее я не мог). Положение этой дамы в семье сквайра было достаточно необычным. Год назад она прибыла из небольшого городка Монтепелье на юге Франции, отозвавшись на газетное объявление (Меррифильды, в семействе которых подрастало трое детей, разместили в нескольких континентальных газетах публикацию: «Требуется учительница французского языка»). Тем не менее сейчас она жила в этом доме на положении скорее родственника или желанного гостя, чем получающего жалование работника. Вскоре я уже знал, что мисс Гарни, преподавая французский язык, всегда обожествляла английский, испытывая глубочайшее желание жить в Англии; а после того как на континенте забушевала война, любовь Эны к нашей стране многократно окрепла, ибо нас и ее теперь связывало еще одно яркое чувство – ненависть к Германии.

Она рассказала мне историю этой ненависти, которая в роду Гарни имела, вдобавок ко всему, еще и семейный характер. В 1870 году родной дед Эны, сражаясь в рядах французской армии против пруссаков, попал в плен и, уже пленный, был зверски убит. А теперь в рядах нынешней французской армии против нынешних немцев сражались оба ее брата – и мисс Гарни давно уже не имела никаких сведений об их судьбе…

В бессильном гневе она читала газетные сообщения о победах наших врагов, о Бельгии, обесчещенной, раздавленной немецким сапогом. Если Эна начинала говорить об этом, ее голос дрожал. После одного из таких разговоров – клянусь! – я своими глазами видел, как она взяла в руки мое офицерское оружие, саблю и револьвер, и поцеловала его: это для нее был символ борьбы с тевтонской агрессией.

Конечно, такая девушка не осталась равнодушной, когда я открыл ей свои чувства, сразу же вслед за этим предложив мисс Гарни пойти со мной под венец. Но она и слышать не хотела о том, чтобы вступить в брак сейчас, во время войны. Лишь потом, после победы, когда мы вместе приедем в освобожденный от немецкой угрозы Монтепелье, чтобы она могла продемонстрировать своего избранника семье – по всем правилам традиционной французской глубинки, где действуют гораздо более строгие правила приличия, чем принято считать…

Добавлю, что у мисс Гарни имелось одно увлечение, пока что не слишком распространенное среди женщин: она была заядлой мотоциклисткой. Еще до моего прибытия в Радчерч Эна привыкла совершать длительные мотоциклетные прогулки по окрестностям в полном одиночестве. А поскольку я не мог быть спутником во время таких поездок, она милостиво разрешила мне сопровождать ее в пеших прогулках – впрочем, далеко не всегда. Для меня так и осталась непредсказуемой странная переменчивость ее характера: Эна, обычно сама доброта и чуткость, порой совершенно внезапно становилась холодной, резкой в общении, проявляла нетерпимость к присутствию кого-либо. Тогда я еще воспринимал эти изменения настроения как некий каприз, простительный женскому полу и даже придающий ей дополнительное очарование. Несколько раз подобная причуда нападала на нее и непосредственно во время наших прогулок, когда она сухо, без малейших объяснений причины, давала мне понять, что именно сейчас ей хотелось бы остаться одной. Впрочем, потом мисс Гарни извинялась передо мной самым сладчайшим голосом, способным смягчить даже куда менее чувствительную душу, чем моя, – и окружала меня подчеркнуто деликатным вниманием; поэтому обижаться всерьез было просто невозможно. К тому же, по словам Меррифильда, эти приступы внезапной тяги к одиночеству проявлялись вовсе не только в моем присутствии: семья сквайра давно уже успела привыкнуть к такой особенности характера их домашней учительницы.

Мои собственные обязанности, как и у любого офицера в военную пору, практически не оставляли мне свободного времени. Так что со своей возлюбленной я мог видеться лишь по вечерам – но и тогда она, бывало, без каких-либо видимых причин уединялась в небольшом кабинете (служившем Меррифильдам классной комнатой), тем самым давая понять, что в эти минуты или даже часы для нее совершенно нестерпимо чье-либо общество. Однако, выйдя из классной, Эна всегда глубоко сожалела о том, что заставила меня страдать, и ее раскаяние всякий раз так трогало мое сердце, что после каждого подобного случая я все больше привязывался к ней. Да, не стыжусь сказать: я был готов выполнить любое ее желание…

В обвинительном заключении фигурирует фраза «припадки ревности», а также приводятся обнаруженные во время следствия факты моей ревнивой подозрительности. Один раз эта сцена произошла даже на глазах миссис Меррифильд – и будто бы только ее вмешательство предотвратило тогда драматическую развязку. Что ж, признаю́: я был ревнив. Когда человек влюблен по-настоящему, когда любовь поглощает все силы его души – вероятно, он не может быть свободен от чувства ревности. Это ведь тоже часть любви.

Но подчеркнуто независимый и свободолюбивый дух моей возлюбленной порой заставлял меня задуматься. Я знал, у нее широкий круг знакомств, куда входят и многие офицеры: как в нашем городке, так и в соседнем Челмсфорде и даже Колчестере. И когда она, оседлав мотоцикл, исчезала на несколько часов… На вопросы об этих поездках Эна не отвечала, о своей же прошлой жизни – иногда говорила охотно, с милой улыбкой, а порой и замыкалась, одаривая меня суровым взглядом. Особенно часто подобное случалось, если я проявлял хоть малейшую настойчивость. Так удивительно ли, что мне, буквально потерявшему голову от любви, время от времени приходилось непритворно исполнять роль ревнивца? Удивительно ли, что я, забыв обо всем, стремился узнать, что же творится в «закрытой» части жизни мисс Гарни, тщательно скрываемой от меня?

Иногда здравый смысл нашептывал: глупо так настаивать на раскрытии тайн моей возлюбленной, в чем бы они ни заключались: зачем мне их знать, если я в любом случае готов отдать за нее жизнь? Однако – новый каприз – стремление в очередной раз избежать моего общества – и ревность снова брала свое…

Итак, что же я все-таки смог узнать о потаенной стороне жизни Эны? Надо сказать, впечатление складывалось странное. Общеизвестно, что молодая незамужняя француженка обычно обладает меньшей степенью свободы и независимости, чем ее британская сверстница. Тем не менее при достаточном знакомстве с мисс Гарни сразу же чувствовалось: она успела повидать мир. Больше всего меня изумляло и, призна́юсь, пугало то, что это выяснялось лишь случайно, к примеру, по непреднамеренным обмолвкам Эны во время разговора со мной или со сквайром – причем каждый такой случай она явно воспринимала как свою оплошность и тут же меняла тему, всеми силами стремясь переключить мое внимание на другое. Как раз с такими эпизодами и связано несколько наших ссор, когда я раз за разом задавал Эне вопросы, но не получал ответа ни на один из них.

На самом деле эти конфликты были все же гораздо менее значительными, чем они выглядят в материалах следствия. Это касается и той ссоры, при которой присутствовала – и в которую сочла своим долгом вмешаться, – миссис Меррифильд. Впрочем, не буду скрывать, в тот раз я действительно вышел из себя. Дело в том, что именно тогда мне довелось увидеть на столе мисс Гарни фотографию незнакомого мужчины, и Эна пришла в явное замешательство, когда я спросил, кто же это такой. Нет, ничего я не узнал от нее, так что вся моя информация свелась к тому, что я сам успел увидеть: надпись по нижнему краю фотографии – «Х. Вардин» (фамилия этого человека?). Добавлю: фотография, во-первых, выглядела довольно старой и потертой, а во-вторых, была небольшого размера, именно такого, чтобы удобно поместиться, например, в кармане дамского пальто. Неужели это означает давнее знакомство Эны с тем человеком, и неужто все то время, что я ухаживаю за ней, она хранила у себя фотографию своего любовника?!