Развод - Таубес Сьюзен - Страница 9

Он обещал, что завтра поможет ей складывать вещи в коробки. Но после душа они ожидаемо занимаются сексом. Ей надо собрать вещи. Влюбленность — сплошная мука. Он снова встает, идет принимать душ. Ты плачешь, спрашивает он. Побрился и лег рядом с ней. Ты не будешь одеваться, спрашивает он. Они лежат, глядят друг на друга в молчании, которое не длится и не тяжелеет. Он составляет из полумесяцев ее лицо.

Ему все равно. Это очевидно. Все стулья сломаны. Некуда поставить чистую посуду, положить чистое белье. Она сама повесит полки… Чтобы хотя бы… она не заканчивает предложение. Все зависит от этого, но объяснить она не сумеет. Он забавляется с серебристой рулеткой, вытягивает стальную ленту. Когда он ее отпускает, та сама отскакивает обратно, прячется в металлический корпус. Он растягивает стальную ленту по ее плечам: восемнадцать дюймов. Она берет у него рулетку, измеряет его позвоночник; потом он обвивает лентой их пояс, шеи. Произносит цифры так быстро, что записать невозможно. Почему всё вот так?

Он измеряет площади, расстояния. От его правого локтя до ее носа. От ее пупка до его левой тазовой кости, от ее правого соска до его левого глаза. Остальное догадки, говорит он. Три, два, один. Ноль. Минус четыре, минус шесть, минус десять:

Мне все равно, говорит она. Мне тоже все равно.

Вот-вот идти забирать детей, а она еще не застелила кровати. О том, что подать на обед, не хочется даже думать. Обуться и то непосильное дело. А раньше все было иначе, вспоминает она, — встаешь на рассвете, на велосипед, спереди ребенок, на ручках руля продукты и белье в стирку, на спине тоже ребенок. Она вспоминает молоденькую жену, стойкую и невинную. Ей казалось прекрасным быть все время занятой и замотанной, всем приносить пользу, не в этом ли смысл жизни, Софи стала почти прозрачной. Теперь же она прикована к себе самой, чумазому призраку, жирующему на ее жизни.

Так незамужняя девушка, волосы спутанные, прическа высокая, что твой дом — старая бесформенная тоска, томящаяся по мужчине, который отыщет ей применение. Чушь. Она была лучшей студенткой в… Она играла Саломею в… И если бы не Эзра, она бы… Чушь.

«Так что у нас на обед?» В очереди в мясном ряду на площади Мобер; на лотках громоздятся глянцевитые железы, сердца, мозги и печенки. Рядками лежат ощипанные цыплята в одной и той же смиренной позе: гузки кверху, шеи свернуты и спрятаны на груди, голова торчит из-под крылышка. Ряды освежеванных кроликов лежат на спине в меховых сапожках, передние лапы связаны за головой, задние раскинуты — «Мам, что ты купишь?». Так кончается жизнь.

— Пусть сегодня решает Тоби… Будем решать по очереди… — выдавила Софи, но дети не захотели играть в эту игру.

— Нет, мама, решай сама, мы хотим, чтобы ты решила. Не давать же им снова спагетти…

— Как насчет le Self-Service[18]?

— Ура! Там есть автоматы.

— И мы закажем спагетти!

— Да! А я поиграю в автоматы.

— Нет, — отрезает Софи. — Я приготовлю жаркое.

Но они вытягивают ее из очереди, приплясывают впереди, воплощенное нетерпение, Джошуа берет ее за руку, добродушно, радостно, снисходительно, «Мам, не расстраивайся, — говорит он, — я знаю, ты считаешь, игровые автоматы дурно на меня влияют. Но ты не понимаешь, тут нужен навык… в общем, это познавательно, — заключает он и добавляет: — Ну мам, не смотри так. Тебе тоже не помешает развеяться…»

— Но почему? — ахает Эзра.

Он ошеломленно застыл в прихожей, так и не сняв галоши, пальто расстегнуто наполовину, лицо помятое после ночи в поезде.

— Я не хочу быть замужем за тобой, — повторяет Софи.

— Но почему, Софи?

Он смотрит так ошеломленно, точно и нет между ними разлада. Лицо его каменеет, зубы сжимают трубку, Эзра силится сохранять спокойствие. Сломлен, но гордости не утратил. Трудно не растрогаться. Эзра бывает прекрасен, вот и сейчас, когда он таращится на нее отупело, точно животное, оглушенное внезапным ударом, вид у него жалкий и одинокий — чужак, как будто его уже бросили, человек, которого она вышвырнула на улицу, с кем отрезала всякую связь. И если сейчас он уйдет, не сказав ни слова, она этого не перенесет.

— Значит, — произносит он с глубоким вздохом, — значит, вот что я должен выслушивать, когда приехал тебя повидать. Добирался двенадцать часов. — Он кладет на стол продолговатую коробочку для украшений. — Это тебе. Пожалуйста, прими и не благодари. Na ja[19]. Я идиот, — сухо произносит он, покусывая мундштук.

— Мы это уже обсуждали, — отвечает Софи, — и я написала тебе…

— Я полагал, мы все уладили, я полагал… что на тебя нашло? — Он говорит прерывисто, слезливо, однако исключительно спокойно о том, как они все обсудили и уладили в те три дня, когда он прошлой весной навещал ее в Париже — они всё решили, обсудили свои затруднения: Париж стал выходом.

— По-моему, я поступил более чем благородно. Много ты знаешь мужей, которые позволяют женам жить в Париже?

Что же до разрыва брака, Эзра, конечно же, не воспринял это всерьез, я никогда не принимал это всерьез, произносит он строго, с горечью и превосходством, снимает пальто, галоши и продолжает. Ответственный человек, под серьезным давлением, человек рассудительный, человек терпеливый, говорит с женщиной, недостойной его терпения, безответственной, неповзрослевшей, охваченной злобой и жаждой мести, движимой несбыточными мечтами, лишенной всякого чувства реальности; с женщиной, которую он когда-то любил и от чьего безрассудства он ныне обязан защитить свой дом и семью. Человек, обреченный исполнить этот жестокий долг.

— Горько мне, — говорит он.

Она не говорит ничего. Такие вещи всегда происходят ужасно и необычно, всегда застают врасплох. Это невыносимо.

— Может, хоть чаю выпьем? — предлагает он.

Она уходит на кухню. Она и правда не прочь угостить его чаем. Всё утешение. Дико, но так и есть. Такие маленькие утешения скрашивают нам жизнь. Быть может, Эзра прав и она сумасшедшая. Быть может, Эзра не прав, но она все равно сумасшедшая. Брось ты это. Что толку переливать из пустого в порожнее. Предложить ему горячую ванну, завтрак, чистое постельное белье; потому что она этого хочет, даже если он этого не хочет, и не может не ругать, не попрекать ее, даже если она его презирает; сделать это, просто чтобы сохранить душевное равновесие. Он приходит на кухню.

— У тебя есть что поесть? — Он открывает холодильник. — Как обычно, еда исключительно для детей.

Так было всегда. Ее аскетизм. Ей так надоели старые жалобы, что она уже и рада приготовить ему гуся с клецками. Но поздно. Она хочет, чтобы он ушел. Она правда хочет, чтобы он ушел. Он плачет над чашкой чая.

— Мы это не переживем. Я знаю, я это не переживу.

Значит, он, скорее всего, смирился. Усталая, ошалевшая, она ждет, пока он успокоится. Через час дети вернутся из школы. Надо подсунуть ему документы на подпись, пусть даже сейчас всё кажется ей бессмысленным. Да, слишком поздно принимать меры; слишком поздно заканчивать брак. И все-таки это нужно сделать.

— Ну вот. — Он берет ее за руку. — Решено. Можно я подержу тебя за руку? Я вижу, ты сняла кольцо, но мы все-таки еще женаты. Мы оба должны попытаться. Софи! Почему, Софи?

— Почему? — Она вскочила, вцепилась в спинку стула. — Я говорила тебе в Нью-Йорке, на Ибице, я говорила тебе в Генуе и в Париже, в прошлом году и потом этим летом, я тебе говорила, говорила, говорила — и говорю в последний раз: нашему браку конец. Все кончено. Браку конец. — Она срывается на крик.

— Не надо, — молит он, зажимая уши.

— Я кричу, чтобы ты меня услышал, да, я кричу: браку конец.