Развод - Таубес Сьюзен - Страница 41

— САМА НЕ ЗНАЮ, зачем я здесь сижу, — говорит Камилла. — У нас ведь с тобой нет ничего общего, верно?

— Ты сама мне позвонила, — беспечно напоминает она матери и принимается заваривать чай.

— Я позвонила тебе, потому что твой отец спросил меня по телефону, как у тебя дела. Я даже не знала, что ты вернулась в Нью-Йорк. Ты же мне не пишешь. Мы с тобой годами не разговариваем. Я уже смирилась с тем, что у меня нет дочери. Но твой отец — забавный человек. Ему не дает покоя, что мы с тобой не общаемся. Я этого не понимаю, ведь, по правде говоря, мы с тобой совершенно чужие. Зачем я здесь сижу? Я тебя совсем не знаю. А ты не знаешь меня.

— Потому что так хочет отец. Все очень просто. Ты сама только что сказала: ты приехала, чтобы сделать ему приятное. И со мной он ведет себя так же. Каждый раз, как звонит, спрашивает: «Ты разговаривала с матерью? Ты знаешь, как у нее дела?» И вот мы сидим здесь с тобой, чтобы сделать отцу приятное. Так давай хотя бы выпьем чаю и поболтаем.

— Какие вы оба забавные! Ты и твой отец! — она смеется, качает головой. — Я буду пить чай со своей дочерью, — театрально произносит Камилла. — И мы будем делать вид, что нам приятно общество друг друга. — Она говорит и говорит, пока Софи подает ей чай, спрашивает, не нужно ли сахару, сливок, не хочет ли она сэндвич или печенье — может, бренди?

— Нет-нет, — возражает Камилла. — Я не привыкла, чтобы за мной так ухаживали. Мне всего довольно, спасибо. Сядь, моя дорогая. Как же мне повезло, что у меня такая милая дочь. Я серьезно, моя дорогая. Я правда ценю твою доброту. Но тебе следует быть добрее к твоему бедному отцу. — Камилла со вздохом достает антикварный портсигар, инкрустированный драгоценными камнями. — Я не понимаю, почему он так изменился. В Будапеште он был совершенно другой. А теперь… живет один-одинешенек в большом доме; что за странная, грустная жизнь! Мне нет места в семье, и я смирилась с этой несправедливостью судьбы, но твой отец все же достоин лучшего. С тех пор, как ты родилась, он живет исключительно ради тебя. И то, что единственное существо, которое он любит, не любит его, для него великое горе. Бедный, ему так одиноко.

— Ты же сама его бросила.

— Я бросила? — недоуменно повторяет Камилла. — О чем ты? Ты имеешь в виду развод?

— Именно. Ты развелась с ним и вышла за Золтана.

— Развод, — смеется Камилла. — Я хотела облегчить жизнь вам с отцом, когда вы решили ехать в Америку. Я сделала это для общего блага. Как люди несправедливы! Милая, я никогда намеренно не причиняла твоему отцу боль. Я встречалась с Золтаном пять лет, но так решил твой отец, у него не было времени, и он попросил Золтана ходить со мной на концерты и танцы, ездить со мной отдыхать. Твоему отцу все это было не нужно, его интересовала только работа и ты, но он хотел, чтобы я ни в чем себе не отказывала. Как можно говорить, что я ему изменяла, если он сам попросил Золтана! Они с Золтаном были лучшие друзья. Разумеется, об этом знал весь город. Золтану не нравилась эта ситуация, он хотел жениться на мне. Но твой отец посмеялся и сказал: она и так всегда в твоем распоряжении. Разводиться он не хотел из-за тебя. И когда он наконец надумал уехать в Америку, я попросила у него развод, чтобы ему легче было решиться. Я знала, что без меня вам обоим будет только лучше. Я вышла за Золтана, чтобы вы с отцом с чистой совестью уехали в Америку. Но правда в том, — со слезами заключила Камилла, — что я люблю твоего отца. Я единственная, кто всю жизнь его любит и понимает.

— Тогда не надо было уходить от него.

— Моя любовь была ему не нужна. Моя любовь его тяготила. Ему нужно было, чтобы его любила ты. Все люди хотят того, чего им не получить, — со вздохом заметила она философски и устремила на дочь странный печальный взгляд. Неужели она жалеет Софи за то, что та уродилась такой жестокой?

— Разве до Золтана у тебя не было романов? До того, как я родилась?

— Честное слово, дорогая, это просто смешно!

— Хочешь сказать, все, что я о тебе слышала, неправда?

— Я не знаю, что ты обо мне слышала. Разумеется, у меня было много романов. Но так было нужно, этого хотел твой отец.

— Очень странно.

— Я не шучу. Он меня поощрял. Надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что твой отец немного невротик. Видишь ли, фрейдисты первого поколения сами толком не прошли терапию. Ему льстило, что я кручу романы. Ему хотелось, чтобы у его жены было поклонников больше, чем у всех прочих женщин.

— А тебе?

— Это было сильнее меня, дорогая, — печально признается Камилла. — Я ходила к лучшим психоаналитикам Будапешта, и они объясняли мне: я кручу романы, чтобы доказать матери, что могу заполучить любого мужчину. В детстве мать говорила мне: ты такая уродина, что ни один мужчина на тебя не польстится, поэтому, разумеется, мне необходимо было заставить каждого мужчину хотеть меня, пусть у меня и был лучший в мире муж. Это была трагедия моей жизни. Ты не представляешь, как я страдала. Я четырнадцать лет ходила к психотерапевтам. Но себя ведь не переделаешь, — вздыхает она. — Люди такие, какие есть. И ты тоже, моя дорогая. Ты жестока к родителям, но это сильнее тебя. Сражаться с собой бесполезно. Так что теперь я живу одна в домике в Нью-Джерси. Ни с кем не встречаюсь, ни с кем не общаюсь, и знаешь что? Впервые в жизни я счастлива! Но расскажи же мне, как ты живешь, — просит она с любопытством. — Я ведь знать не знаю, чем ты занималась с тех пор, как пять лет назад уехала в Европу. Ты ушла от этого скверного человека — твой отец мне об этом сказал. Ты наконец развелась? Ну и слава богу, что все позади. Как ты вообще жила с этим… Но давай не будем об Эзре. Расскажи о себе. Кажется, последний раз мы с тобой разговаривали, когда ты в 1947-м приехала в Будапешт, у тебя тогда на уме была одна метафизика. Помню, как трогательно ты объясняла мне… Знаешь, когда я в 1952-м приехала в Америку, ты стала совсем другой. Невозможно было разговаривать, когда рядом Эзра, а потом и дети. Я так рада, что они учатся в хорошей школе. А мы наконец можем поговорить. Расскажи о себе. Я хочу знать обо всем, что ты делаешь, думаешь, чувствуешь, всё о твоей жизни, работе, мыслях: мне всё это интересно.

— Я пишу роман.

— Моя дочь пишет роман! — торжественно повторяет Камилла. — Замечательно! Он больше о любви или скорее о философии, психологии? Твой отец сказал, что для своей новой книги ты расспрашивала его о семье. Это правда? Я столько всего могу тебе рассказать… Скажи, — застенчиво продолжает она с детским любопытством во взгляде, — у тебя кто-нибудь есть — в смысле, любовник? У тебя есть любовник! — восклицает Камилла.

— Это тайна.

— Замечательно! Это самое важное, моя дорогая. Я никому не скажу, даже не сомневайся. Ты меня с ним познакомишь? Можешь даже не говорить ему, что я твоя мать, — настаивает Камилла, — даже интереснее было бы, если бы ты представила меня как… Нет? — она смеется. — О, я прекрасно тебя понимаю, моя дорогая. Но если вы с ним пойдете в какой-нибудь ресторан и ты сообщишь мне, я могла бы увидеть его так, что он даже и не заметит. Мне так интересно. А впрочем, ты права, моя дорогая. Я так рада, что у тебя наконец настоящий роман. Надеюсь, ты не собираешься за него замуж. Поверь мне, замужество убивает все счастливые отношения. Всему виной досадные бытовые мелочи — он видит на столике твою гребенку, ты видишь, как он стрижет ногти, и прелесть уходит. Вы правильно делаете, что живете отдельно. И делите только радости. Я-то знаю. Мы с Золтаном пять лет были счастливейшими любовниками, но стоило нам пожениться… Даже говорить об этом не хочу. Ему нужна была вторая мамочка, нянька, типичный невротик… впрочем, это неинтересно. У вас с этим молодым человеком идеальные отношения. Вот и продолжайте в том же духе. Даже если он позовет тебя замуж, ну, знаешь, мужчины порой… Не соглашайся. Я так за тебя рада, пожалуй, нам стоит чаще встречаться. Может, ты даже приедешь ко мне в гости. До Нью-Джерси всего час на автобусе. Я живу в доме у озера. Там очень спокойно. Нет, правда, приезжай летом.