Развод - Таубес Сьюзен - Страница 38

ПРИБЫВ В БУДАПЕШТ в августе 1947-го, Софи Ландсманн не увидела ни трупы, плавающие в Дунае, ни залитую кровью брусчатку. Последние нацисты бежали два с лишним года назад, подорвав мосты и оставив валяться на улицах три с лишним тысячи трупов. Всем угрожала опасность, однако нацисты, чувствуя, что время их истекает, сосредоточились на евреях, уже собранных в больших количествах в сиротских приютах, домах престарелых и в центральном гетто. Те, кто страшные годы войны провел в Будапеште и выжил, ныне фланировали по corso с беззаботностью, восхищавшей американскую гостью. В магазинах кипела торговля, притом что верхние этажи этих зданий были разбомблены. На тротуарах воздвигли леса и затянули их тканью, чтоб защитить население от падающих камней. И все равно сверху на прохожих сыпалась штукатурка. Такая досада…

Щеголихи с модными прическами, выходя из пестревших рубцами пассажей, пробирались в туфлях на изящных тоненьких каблучках сквозь завалы обломков и выбоины на тротуарах. В этот солнечный летний день их смех и духи смешивались с отражениями в реке. Той, кого не было здесь в пору невзгод, кто уехала слишком райо и приехала слишком поздно, в таком диссонансе виделась особая гармония.

Поездку в Будапешт Софи не планировала. Летом 1947 года Венгрия была закрыта для американских туристов. Но Софи уехала из Европы в 1939-м одним из последних западных рейсов лайнера «Аквитания»; вполне закономерно вернуться одним из первых восточных рейсов на военном транспортном корабле, который не успели переоборудовать под гражданский — там еще оставались подвесные койки, — из Нью-Йорка в Ливерпуль.

Софи толком не понимала, зачем она едет в Европу. Ради чего возвращаться? Или к чему? В Америке в годы войны — пору своего отрочества — Софи жалела, что уехала из Европы, мечтала вернуться и жить в Европе — так, словно и не уезжала. Но всерьез она в это не верила. Европа была для нее несбывшейся мечтой. Да и отец слышать не пожелал бы о подобной поездке. Очередная дочкина прихоть — под стать решению пойти в актрисы или изучать философию. Поехать в Европу в 1946-м? Поехать в Европу после Аушвица? Европа прогнила, вековечная гниль таится за величественной архитектурой, за напускными приличиями. Ничего, кроме лжи и гнили. «Культура!» — с издевкой цедил отец. Он не желал и слышать ни о Европе, ни о том, чтобы дочь туда поехала. Что проку ей было упоминать Хиросиму, доказывать, что Америка отчасти повинна в приходе Гитлера к власти; речи отца были вызваны горечью пережитого, горечью и отвращением к Европе, примирявшим его с жизнью в Америке. Он принимал жизнь в Америке, и Софи нечего было этому противопоставить — ни политических соображений, ни собственных мечтаний. В ее распоряжении был лишь тот факт, что она не примирилась, но это означало лишь, что ей трудно приспособиться, и говорило не в ее пользу. Поэтому-то Софи и не разговаривала с отцом о поездке в Европу.

Тем не менее путешествие стало возможным благодаря их друзьям. Соседка Софи по студенческому общежитию, Джессика Липски, жаловалась, что ее душит американская бездуховность и материализм. Ее мать, в чьем таунхаусе на Манхэттене Софи часто проводила выходные, тоже сетовала на здешнюю обывательщину. Миссис Липски расхваливала Европу — источник культуры и искусства — обеим своим дочерям (она считала Софи своей духовной дочерью). «В Америке нет хороших мужчин, — досадовала Джессика, подруга Софи. — Америка безнадежна». Софи соглашалась, хоть и не разделяла подружкиных идеалистических представлений о Европе. Сама-то Софи считала, что жизнь в принципе безнадежна и ей, Софи, нигде нет места: тот мир, где ей хотелось бы жить, погиб — еще до Хиросимы и Аушвица. Она толком не знала, когда именно вострубил первый ангел и четыре всадника Апокалипсиса пронеслись галопом по небу. Но поездка в Европу, как и любое длительное путешествие, манила Софи. Время душило, она не знала, куда его деть. А в дороге оно летит незаметно.

— В Америке не место двум таким молодым женщинам, как Джессика и Софи, — со слезами втолковывала миссис Липски отцу Софи и добавила: — Рудольф, вы бирюк. Вас мне не переделать, но нельзя же быть таким эгоистом. Нельзя лишать наших детей серьезной духовной пищи…

Рудольф Ландсманн согласился оплатить дочери годовое обучение в Женевском университете. В ту пору Камилла Витези, его бывшая жена, планировала уехать из Венгрии, эмигрировать в Лондон к сестре. Наконец решили, что Софи уедет не осенью вместе с подругой, а летом, к матери в Лондон. В конце июня Софи прибыла в Ливерпуль, но на причале ее встречала только тетя Роза: от нее Софи узнала, что мать не выпустили из Венгрии. У Камиллы было и купленное за баснословную сумму разрешение на выезд, и английская виза, но в аэропорту ее задержали. Недавно в правительстве были перестановки[98], и ее разрешение на выезд оказалось недействительным, поскольку выдали его те, кого ныне сместили. А новые постановления еще не вступили в силу.

Месяц велась лихорадочная переписка и слезливые междугородные переговоры; выхода не было, пришлось смириться. Условились, что Софи проведет лето у тетки в Лондоне, а осенью, как и планировалось, уедет в Женеву.

Но в третью неделю августа подруга тетки показала той объявление в маленькой венгерской газете о грядущей промышленной выставке. Представителям американских коммерческих предприятий для поездки в Венгрию дадут недельную визу. Не прошло и двух суток, как в паспорт Софи поставили необходимую визу для посещения промышленной выставки и купили ей билеты на самолет в Будапешт с пересадкой в Праге. В Чехию Софи прилетела в полдень и выяснила, что рейс в Будапешт отложили. Беспокоиться не о чем, заверили Софи два веселых голубоглазых чеха, доставившие ее на пыльной синей машине из аэропорта в Прагу; ее самолет вылетит завтра в шесть утра. Софи высадили у гостиницы, смотревшей на реку. Объяснили, что питание и проживание за счет авиакомпании, пообещали, что завтра заедут за ней в четыре часа утра, чтобы отвезти в аэропорт, и уехали. А вдруг не заедут, размышляла Софи, мечтательно прогуливаясь по старинным улочкам Праги, по ее изящным мостам. Пожалуй, она была готова к тому, что не уедет из города Кафки. Ей не верилось, что она действительно попадет в Будапешт. Но назавтра в четыре утра двое мужчин приехали за нею; разумеется, всю дорогу до аэропорта они шутили, что похищают ее, Софи заметила, что машина другая, и подумала: вот бы правда.

— Значит, меня они не выпустили даже с английской визой и разрешением на выезд, а тебя впустили. У меня и правда умная дочь, — шутливо воскликнула мать.

— Может, фальшивые документы показались им убедительнее. Или просто повезло. — Софи скромно пожала плечами.

Их группу отвезли на промышленную выставку и поставили в ее паспорт печать.

На улицах города, который Софи покинула в апреле 1939-го, ее больше всего поразили развалины — зрелище, к которому ее мать давно привыкла, ведь она никуда не уезжала, пережила здесь всю немецкую оккупацию, и осаду, и освобождение города советскими войсками. Камилла над этим смеялась — над так называемым освобождением.

— Ты даже не представляешь, это вообще невозможно себе представить, — рассказывала Камилла, когда они с дочерью в спешке бегали по магазинам (время поджимало). — Мы не верили своим глазам — голые трупы на corso сложены штабелями, точь-в-точь как мешки с картошкой, если б еще не вонь. Зимой трупы примерзали к брусчатке, приходилось их отдирать. Трупы повсюду, в подъездах, в сточных канавах, в Дунае плавали трупы. Никто, конечно, не верил. Потом американские самолеты… — она скептически покачала головой, пожала плечами. — В бомбоубежище я не ходила. Большинство пряталось в подвалах, и отель был целиком в нашем распоряжении. Разумеется, ни воды, ни света — верхние три этажа разбомбили, — но мы как-то справлялись. А когда пришли русские… — Об этом Камилла расскажет дочери позже, не на улице. «Мало ли что». И они вошли в ателье заказать Софи красивые платья перед поездкой в Женеву.