Развод - Таубес Сьюзен - Страница 20

Господа, почему вы такие старые и уродливые? Ну и ну, если бы я нуждалась в дополнительном доказательстве того, что все это обман, хватило бы и вашего присутствия. Это же вы сказали: встретимся на том свете. Загробная жизнь, душа, Страшный суд, Бог, один народ, один закон: никогда не верила ни единому слову. И сейчас. Глубоко сожалею, бесконечно раскаиваюсь, несказанно стыжусь тех глупостей, в которых запуталась из-за жалкой крупицы веры в вашу ложь. Довольно… Тот факт, что вы вторгаетесь в мою личную жизнь, прорастаете в моих снах, пусть изнурительных, неприятных, тем более доказывает, что здесь, с вами, не настоящая смерть. Когда я умру по-настоящему, друзья мои, то не увижу, как вы стоите вокруг меня. Я. сумею найти выход, я верну себе руки и ноги, голову, даже сердце, я найду его, что бы вы с ним ни сделали.

— ВАМ, НАВЕРНОЕ, ОЧЕНЬ НЕПРОСТО, я это понимаю, — сочувственно бормочет мужчина с вислыми, как у моржа, усами.

— Что вы имеете в виду? — недоверчиво уточняет она.

Усы сообщают ему грубоватое обаяние, запах его потертой кожаной куртки положительно успокаивает. Но разве хоть один мужчина отважится постичь, как сложна ее жизнь; откуда мужчине знать? И хочет ли она, чтобы он знал об этом?

— Женщина ваших способностей, — он округляет глаза, руки разводит в стороны, словно показывая широту ее возможностей. — В вас не одна, в вас множество женщин. В вас фантастический конфликт между Спинозой и беззаботной веселой жизнью в Акапулько! — восклицает усач. — Как вы его разрешите?

Она чует опасность. Чуть погодя он сделает первый шаг к тому, чтобы разрешить за нее конфликт, который она сама разрешить не в силах, который ни одна женщина не в состоянии разрешить.

— Ничего страшного. Я же вам говорила, я пишу роман. Правда в том, что я никогда не читала Спинозу.

— Детка, я видел твои публикации на витрине в фойе, но я понимаю, почему тебе вздумалось это отрицать; конфликт между твоими интеллектуальными увлечениями и твоей женской сущностью, как я и сказал. Ты опасаешься, что я расхочу тебя из-за того, что ты читала Спинозу, это же очевидно.

— Богом клянусь, я никогда не читала Спинозу. А мои публикации и ученые степени — дело прошлое. Если уж вам так хочется знать, меня вынудил муж.

— Как?

— Я пребывала в состоянии телесной неволи.

— Он так бесхитростно тебя трахал, что ты написала диссертацию?

— Именно; мне было плевать. Я хотела жить в кибуце и собирать апельсины. И он заставил меня прочесть Маркса. С Марксом я не согласилась, и муж заставил меня прочесть Кьеркегора, немецких мистиков и романтиков — так я и связалась с философией. Сама знаю, что была дура; надо было сказать, что Экхарт устраивает меня от и до, и меня оставили бы в покое. Послушайте, я признаю, что в колледже, курсе на первом, я была без ума от Канта, но уже на втором…

— Милая, не старайся так. Ты же понимаешь, эти разговоры очень заводят.

— Я лишь хочу сказать, что если женщине больше двадцати пяти и она все еще воспринимает философию всерьез, то мне ее жаль.

— То есть ты утверждаешь, что женщины по сути своей превосходят мужчин.

— Вовсе нет. Мужчины превосходят женщин практически во всех сферах, какую ни назови, — в философии, музыке, военном деле. Но всякая разумная женщина знает au fond[56]: всё, что мужчины делают, глупо, и не может принимать их всерьез; мужчины всерьез занимаются глупостями, и в этом отчасти их обаяние, так что мы поощряем их, а мужчины говорят, что мы их «цивилизуем».

— Детка, культура — фигня. Давай потрахаемся.

— Нет, вы слишком циничны.

— Надеюсь, ты знаешь, милая, что ты сумасшедшая, — добродушно замечает он. — Я слушал тебя десять часов кряду, и это ясно из каждого твоего слова. Не расстраивайся так, ты же не виновата, — продолжает он любезно, скручивая папироску. — Моя жена сумасшедшая, я тебе говорил?

— Вы говорите в точности как мой муж и отец. Это единственное, чего я не переношу.

— Разумеется, ты же сказала мне, что отец у тебя фрейдист — уж прости, дорогуша — это, наверное, и правда тяжко. Ты же понимаешь, детка, что тебе крышка?

— Кроме шуток, я хотела бы знать, где я.

— Милая, ты на нервах. Тебя не ебли уже десять часов, ты на нервах, вот и все. Это, наверное, всё трава, дорогуша. Я вдруг забыл твое имя. Не говори. Сам знаю. Сейчас вспомню. Сара!

— Любопытно, за несколько дней до моей смерти кто-то сказал, что мне подошло бы это имя.

— Я же тебе говорил, трава потрясающая. Дай еще разик попробую угадать. Смешно. Фамилия твоего мужа Блайнд — и ты ее оставишь?

— Как сувенир. — Она с улыбкой пожимает плечами. — Как напоминание о войне. Или неприятном приключении, если угодно. Все-таки десять лет моей жизни.

— Блайнд. Блайнд. Мириам. Вспомнил! Точно, Мириам, да?

— Нет, имя героини моего первого романа.

— Еще одна попытка. Ну конечно: Софи. Софи Блайнд.

— Это и правда странно.

— Угадал?

— Нет, но это хорошее имя для героини, о которой я хочу написать в новом своем романе.

— Слушай, трава обалдеть, я тебе говорил. Милая, пошли к тебе в номер, и я тебя трахну.

— Не могу. Я в вас не влюблена. Но я не сомневаюсь, что есть масса хорошеньких девушек, которым хочется, чтобы их трахнули. Почему бы вам не сходить в танцевальный зал?

— Милая, я слишком устал для этого. Неохота возиться с девушками — это целое дело: им хочется потанцевать, им хочется размаха, — пожалуйста, избавь меня от этой замшелой чуши. Я хочу трахнуть тебя и лечь спать. Да и пора уходить отсюда, уборщицы пришли.

— Не представляю, как можно заниматься любовью в теперешнем положении.

— Я знаю, что ты не в себе. Мы все не в себе. — Он со вздохом обнимает ее за плечи и неуклюже опирается на нее, пока они идут по коридору, покрытому толстым ковром. Она останавливается взглянуть на доску объявлений с анонсом мероприятий, которые должны состояться на этой неделе.

— Боишься пропустить что-то важное? — Он тянет ее прочь. — Говорю тебе, все важные люди будут на вечеринке. Мы успеем перепихнуться — у нас ровно час. Мне нужно три часа, чтобы поспать, пять часов, чтобы проснуться, а доклад приготовлю по ходу дела. Мне предстоит выступать перед пятитысячной аудиторией; разумеется, всё это будет снимать телевидение. А я еще даже не думал об этом. Хватит нервничать, вот тебе мой совет. Мы пойдем в постель, а потом на вечеринку, годится? И не говори, что устала. Я вот не спал три ночи.

— Я участвую в судебном процессе и должна предстать перед присяжными, — возражает она.

— Ты мне об этом расскажешь в постели.

— Откуда мне знать, что вы не присяжный и не свидетель обвинения?

— Тем более ты должна пустить меня к себе в номер. Ты же понимаешь, какая ты эгоистка? Тебе не приходит в голову, как я рискую. Ты разве не знаешь, что женщине все прощается?

— Вот этот номер. — Она зажигает свет.

— Ты не возражаешь, если я положу на тебя голову. Мне нужно немножко поспать.

— Послушайте, Иоганн…

— Детка, я слушал тебя одиннадцать часов подряд.

— Мне все равно, что вы думаете, я хочу знать, что происходит.

— Если мы не ляжем в постель, не произойдет ничего. Ты думаешь, я шучу, дорогая, но это серьезное дело. — Он плюхается на ее кровать. — Знаешь историю про певицу из Венской оперы? Она могла взять верхнее до, только если ее пять минут назад отымели. И за кулисами для нее всегда держали наготове минимум трех жеребцов. Об этом знали все. Я лишь хочу помочь тебе.

— Серьезно, что со мною не так? — спрашивает она.

— Только одно, — бурчит он из-под ницшеанских усов и тянет ее на кровать, — тот очевидный факт, что ты родилась не в тысяча восемьсот девяностые.

— Что еще?

— Дорогая, чтобы выбраться из этой каши, тебе понадобится много денег. Напиши книгу, которая принесет тебе аванс в полсотни тысяч долларов, — и готово дело. Ты свободна как птица. Токио, Лима, Стамбул, куда угодно. Проведи всю жизнь в самолетах или на круизных пароходах. Ты должна путешествовать, это же очевидно.