Предатели (СИ) - Субботина Айя - Страница 39

— Он велнется? — Алекса кладет ладошки мне на щеки и с детской неукротимой требовательностью заставляет посмотреть ей в глаза. — Лэйн холосый.

У них даже повадки одинаковые.

Те же нотки уверенности в голосе, тот же максимализм.

Что ей сказать? Что я плохая мать, потому что вместо того, чтобы подумать о ней, позволила себе забыться во всяких глупостях? И, что самое ужасное, позволила сделать так, чтобы человек, транзитом прошедший через нашу жизнь, стал для кем-то важным в глазах моего ребенка. Как будто мало ей недоотца Островского.

— Солнышко, у мамы сегодня много дел. — Приглаживаю ее волосы и целую в кончик носа. Капитошка всегда смешно морщится и вытирается рукавом. — Я отвезу тебя к Галине Николаевне, а около пяти заберу и мы поедем есть мороженное и всякие неполезные вредности.

Алекса, как и любой ребенок, всегда быстро отвлекается.

Так что пока она вприпрыжку бежит наряжаться, у меня есть время перезвонить няне и предупредить, что сегодня я привезу Александру на час позже. Проверяю телефон и нахожу там гору не отвеченных вызовов от Дианы и сообщений от нее же. Странно, но там нет ничего о том, что мне нужно все бросить и упасть в ноги царю, чтобы смилостивился и заменил четвертование на повешение. Только, словно у нее заела какая-то специальная невидимая кнопка: «ПЕРЕЗВОНИ МНЕ СРОЧНО!!!» После стольких лет работы на Островского, Диана выработала иммунитет к его нападкам, так что эти большие буквы явно не просто так.

Я потихоньку закрываюсь на кухне и набираю ее. Даже не пытаюсь угадать, о чем пойдет речь.

— Анфиса? — Диана отвечает молниеносно, как всегда. — Где ты? Почему не отвечаешь на мои сообщения?!

— Не кричи, пожалуйста, — немного отвожу трубку от уха, намеренно игнорируя ту часть вопроса, где она интересуется моим месторасположением. Островский всегда отслеживал мой телефон, так что, если его шакалы до сих пор сюда не нагрянули, означает лишь одно — царь был в отключке и отдавать распоряжения притащить неверную жену за волосы было некому. — Что случилось?

— У Марата есть предложение, — уже спокойнее отвечает Диана. — Было бы лучше, если бы ты приехала вчера, когда он не… так сильно злился.

«Не так сильно» означает, что за прошедшие сутки он умудрился никого не покалечить.

— Что за предложение? — настораживаюсь я.

Когда речь идет об Островском, предлагать он может либо рабство, либо… То, о чем лучше не говорить вслух.

А после визита Рэйна и его «признания себя отцом Алексы»…

Хочется завыть.

Хорошо, что он никогда не узнает, что невольно сказал правду этому чудовищу.

Потому что такие как мой рыжий Дьявол, не прощают, когда их используют.

А другого определения для того, что я совершила, просто не может быть.

— Просто приезжай, хорошо? — Диана явно курит, потому что я слышу щелчок зажигалки и длинную нервную затяжку. — Здесь трется его бывшая. В общем… Хоть на метеоре, но будь здесь как можно скорее. Пока он не передумал.

— Диана, ради бога… — Мы никогда не были и близко подругами, но, как это часто бывает, нас сблизила ненависть к одному и тому же мужчине. — Я должна понимать, что происходит.

— Рэйн был здесь… Такого наговорил, что Островский чуть не разнес клинику до фундамента. В общем… Мне кажется, он хочет развестись и оставить тебя с голой жопой.

С облегчением выдыхаю.

Я согласна уйти с пустыми руками и отказавшись от всего, если он оставит нас с Александрой в покое.

Мы поднимаемся к няне по лестнице, потому что с лифтом снова какие-то проблемы и его как раз чинит целая рабочая бригада.

Галина Николаевна открывает дверь.

Как-то… слишком широко.

Она всегда рада нас видеть и всегда очень ласково обращается с Александрой, но не до такой степени, чтобы изображать из себя бабушку, которая впервые увидела внучку.

Предчувствие колет где-то под ребрами.

Делаю шаг назад, но из-за двери появляется бритоголовое тело в черном.

Два тела.

Даже три.

Я хочу закричать, но не успеваю, потому что тот, что вышел первым, словно куклу хватает Александру под подмышку и закрывает ей рот ладонью. Двое других за руки втягивают меня в квартиру, и я только теперь замечаю, что есть еще и четвертый, который все это время держал няню на прицеле.

Капитошка сучит руками и ногами, и когда я порываюсь к ней, но что-то тяжелое, словно таран из фильма про осаду неприступной крепости, ударяет мне в затылок.

Качаюсь, шатаюсь. Мозг перестает обрабатывать информацию.

Капитошка все-таки кричит и мужской раздраженный бас произносит: «Да заткни ты ее… Не покалечь только, а то мало ли».

— А с этой что? — ловлю обрывки слов позади. — Живучая какая, тут мужика с ног валил запросто, а эта держится.

Перед глазами появляется размытая щетинистая тень.

Пустые, как в фильме ужасов, глаза.

И еще один удар.

В висок на этот раз.

Я падаю и выключаюсь.

Я прихожу себя в маленькой закрытой комнате.

Голова раскалывается от боли: тупые удары чередуются с частыми острыми приступами, словно в меня вколачивают то кол, то кувалду.

Сажусь.

Несколько секунд пытаюсь подавить приступ рвоты, но в конце концов меня выкручивает прямо на пол. Странно, но это приносит небольшое облегчение.

Александра.

Осматриваюсь, как собака, ползая на корточках, потому что подняться просто не хватит сил.

Дочери нет.

Но эта комната мне хорошо знакома: она в подвале загородного дома Островского. Когда-то, после очередного приступа ревности, Марат притащил меня сюда за волосы и сказал, что если я не перестану «блядовать», то проведу здесь остаток жизни: на цепи и питаясь самой дешевой собачьей едой.

Я знала, что как бы безумно и бесчеловечно это не звучало — он на это способен.

Доползаю до двери из-под которой выбивается тусклая полоса света. Слабо, но насколько хватает сил, начинаю стучать и просить не трогать мою Александру. Звать на помощь бессмысленно: у Островского нет лишних сердобольных людей. Он как-то хвастался, что все его псы проходят проверку на «человечность». Мне не хватило смелости уточнить, как именно. Но даже самое ужасное, что бы я могла себе представить, наверняка было бы просто «цветочками».

Понятия не имею, сколько времени провожу вот так: стоя на коленях перед дверью, сбивая кулаки в кровь, а горло — в хрип. Но в конце концов, слышу шаги, лязг ключа в замочной скважине и перед моим носом оказываются начищенные до блеска мужские туфли.

— Где моя дочь? — осипшим от крика голосом, спрашиваю я.

Вместо ответа меня рывком и за шиворот, как котенка, ставят на ноги.

И пинками толкают к лестнице, придерживая за локоть, чтобы хоть как-то перебирала ногами.

Когда прохожу мимо окна, сквозь зашторенные окна замечаю оранжевую полосу рассвета.

Я провела здесь половину дня и всю ночь…

Когда-то давно, примерно через пару месяцев после того, как я убедилась в том, что беременна, Марат очень рано вернулся с работы. Был злым и взвинченным, и целый вечер только то и делал, что искал повод ко мне прицепиться. Я старалась вообще не попадаться ему на глаза, но в конечном итоге Островский сказал, что ему не нравится форма моей задницы и начал требовать, чтобы я «что-то с ней сделала».

Я сказала, что обязательно разучу пару безопасных во время беременности упражнений.

И он меня ударил.

Влепил затрещину, от которой потемнело в глазах, а во рту появился вкус соли и железа.

Тогда мне не хватило ума отмолчаться. Я полезла грудью вперед, пытаясь докопаться — за что?! И он ударил снова. И снова: ладонями по щекам, как истеричку.

После того случая я поняла, что Островскому не нужен повод, чтобы избить меня, унизить или просто отдать приказ отвезти куда-нибудь и сделать его вдовцом по экспресс-программе. Он всегда делал только то, что хотел.