Предатели (СИ) - Субботина Айя - Страница 37

Он слышал, как она пришла — и не стал мешать и будить меня, чтобы убрала ребенка из кровати?

— Марат… Он… — Рэйн выразительно хмурится, и я понимаю, что эту тему лучше сразу закрыть.

— Пусть ребенок спит, Монашка. Мне она не мешает, тебе — тем более.

Я нахожу майку взамен порванной верхней части пижамы и забираюсь обратно под одеяло. Кровать огромная и когда Капитошка раскладывает ручки и ножки, словно морская звезда, нам хватает места втроем. Хоть Рэйн тут же исправляет ситуацию и притягивает меня к себе, чуть не силой прижимая голову к своему плечу.

Мне страшно от этих нежностей.

У меня никогда такого не было: лежать с мужчиной в одной кровати, быть расслабленной и счастливой, чувствовать его потребность обнимать меня даже после того, как у нас уже не осталось сил даже шевелиться.

Островскому на все хватало пары минут. Раз в несколько месяцев. Потому что все остальное время от трахал своих бесконечных молоды любовниц и даже не скрывал этого. В последний год уже в открытую шутил, что я у него «для мебели».

— Когда был мелким — мне часто снились кошмары, — шепотом говорит Рэйн.

Чувствую, как напрягается пол одеялом, и чуть не поддаюсь желанию прижаться к нему сильнее. Нельзя привязываться. Нельзя даже думать о том, что я для него — кто-то особенный, потому что у нас нет ничего общего, кроме ребенка, о котором он знает лишь то, что она — «его сестра».

Сюжет как для турецкой мелодрамы.

Даже еще хуже.

— Я бы тогда душу продал за возможность просто спать рядом с людьми, которые меня любят. Чтобы ничего не боятся. Чтобы ночью, знаешь, протянуть руку, нащупать ладонь матери и вспомнить, что в этом мире есть люди, которым не наплевать на меня.

— Мне очень жаль, — говорю до противного шаблонную фразу, но мне действительно жаль. До настоящей боли в сердце, от которой сбивается дыхание.

— Сон на улице очень быстро избавляет от всяких детских фантазий, — пытается отмахнуться Рэйн, но мы оба знаем, что даже сейчас ему больно вспомнить прошлое.

Не такой уж он и двинутый, каким пытается показаться.

Живой. Из плоти и крови.

— Спи, Монашка. Я постерегу.

Когда я закрываю глаза, мне кажется, что эти четыре грубоватых слова — самое приятное и волшебное, что я слышала за всю свою жизнь.

Но засыпая у него на плече я даю себе обещание завтра утром вспомнить о реальности.

Обязательно.

Я не знаю, что будит меня раньше: приятный аромат поджаренного белого хлеба или счастливый смех моей Капитошки. Наверное, и то, и другое одновременно, потому что когда открываю глаза, мне хочется поставить этот сон на паузу и смотреть его до бесконечности, как заевшую на любимом куплете пластинку.

Почему-то в голову лезет фраза известного классика: «Остановись мгновенье — ты прекрасно…»

Все счастливые женщина одинаково громко думают всякие романтические глупости.

Приподнимаюсь на локтях и прислушиваюсь: кажется, Алекса учит Рэйна рисовать.

Судя по его интонации в его голосе — не очень удачно.

На тумбочке около кровати — накрытая салфеткой тарелка. Как любопытная девчонка заглядываю под нее и понимаю, откуда этот потрясающий запах: гренки перемазаны мягким сливочным сыром и медом, а отдельно — ржаные брускетты с красной рыбой.

Судя по оформлению — все это из ресторана. Я бы очень удивилась, если бы у Рэйна обнаружились еще и кулинарные таланты.

На подставке рядом — большая чашка капучино.

Я так быстро набрасываюсь на все это, что когда Рэйн заглядывает в комнату, застает меня всю в крошках, с набитым ртом и растерянной улыбкой.

— Доброе утро, Монашка. — Он осматривает «картину», смеется в кулак и садится на кровать рядом, нахально откусывая от моего тоста. — У тебя такой цветущий вид с утра, как будто трахалась всю ночь. Не стыдно тебе, пропащая женщина?

Я с трудом проглатываю все, что толком не прожевала.

Первая мысль — сказать ему, какой он дурак.

Вторая — выплеснуть в лицо все содержимое чашки.

И только потом понимаю, что он просто шутит.

— Александра в порядке? — Мне стыдно, что дочка могла подумать, когда застала нас в постели. Даже в четыре года она уже многое понимает. Больше, чем я думаю, она способна осознать.

— В полном, — кивает Рэйн. — Хватит обо всем беспокоится, Монашка, я же сказал, что пока ты со мной — все вопросы решаю я.

Все чудесно.

Кроме этого «пока».

Как будто мы уже попрощались, наперед, чтобы потом просто разойтись.

Запиваю горечь сливочным напитком с нотками шоколада, набираюсь смелости, чтобы спросить, как прошел разговор с Островским, но у Рэйна звонит телефон и когда он смотрит на экран, быстро поднимается и идет в ванну, ни говоря ни слова.

Дверь закрывает.

Я слышу шум текущей из крана воды и обрывки слов: «Я занят… Вернусь через пару недель… Да, я здесь…»

Глупо вот так сразу думать, что это звонит женщина, но я уверена, что не ошиблась. Это логично — у молодого успешного мужчины должна быть соответствующая его статусу женщина. Конечно, его ровесница. Совершенно точно не «разведенка с прицепом», как нас между собой называют некоторые мужчины.

Спасибо, реальность, за отрезвляющий удар по голове.

Когда Рэйн выходит, я успеваю заскочить в ванну и быстро принимаю душ. Жестко соскребаю с кожи все остатки прошлой ночи, вдалбливая в голову: это просто секс, это ничего не значит, это часть «сделки», моя половина того, что необходимо сделать в обмен на свободу для нас с Капитошкой.

Нужно только собраться с силами и как-то поговорить с дочерью.

Господи, что же я за дура.

Если бы можно было расшибить лоб в обмен на «науку» больше никогда не позволять себе забываться, я бы так и сделала.

— Все хорошо? — спрашивает он, когда через полчаса выхожу уже причесанная и одетая.

— Да, конечно. — Хочу пройти мимо него, но он берет меня за локоть и вынуждает посмотреть ему в глаза. — Мне больно, Роман.

— Ночью тебе это нравилось, — прищуривается он.

— Ночью я исполняла часть нашей сделки. Как ты и хотел.

Он поджимает губы до побелевшей тонкой полосы. Выжидает, как будто дает мне шанс передумать и забрать свои слова обратно.

Я бы очень этого хотела.

Но в тридцать уже слишком опасно предаваться всяким иллюзиям, тем более тем, в которых молодой независимый мужчина, «взявший меня в аренду», вдруг предложит руку и сердце.

Мне кажется, ты говоришь какую-то надуманную херню, — продолжая держать мой локоть в тисках своих пальцев, говорит Рэйн где-то у меня над головой.

Мне безумно нравится, что он такой высокий, сильный, настойчивый и иногда творящий полную хрень. Это словно концентрация жизни, что-то вроде адреналиновой сыворотки, чтобы мое сердце забилось после безнадежной и окончательной смерти.

Но мне нельзя.

Я должна думать о дочери.

Я не хочу и не буду похожа на свою мать.

Даже если ради счастья дочери придется пожертвовать абсолютно всем. Я бы не задумываясь отдала жизнь, если бы кто-то прямо сейчас сказал, что такой обмен гарантирует ее бесконечное счастье и безоблачное будущее до самой старости. Жаль, что подобные чудеса случаются либо в слишком сказочных книгах, либо в ужасах про призыв демонов и джинов.

— Ты все еще делаешь мне больно, — продолжаю стоять на своем. Только эту фразу и могу повторять. Как заклинило. — Я не клялась тебе в любви, и мы оба знаем, что это просто договор. Который я буду выполнять безупречно до тех пор, пока ты так же выполняешь свою часть.

— Кстати, о моей части. — Рэйн как-то очень резко бросает мою руку. И это еще больнее, чем стальная хватка пальцев, после которой на мне наверняка останется пара свежих следов. — Островский пришел в себя и Алекса уже ошивается около его койки.

Горько усмехаюсь.

Кто бы сомневался, что именно она прибежит замаливать грехи, чтобы урвать хоть что-то. Она же была его женой, она знает, как и что ему сказать, чтобы максимально красиво и эффектно втоптать себя в грязь. Тогда Островский будет доволен и заплатит за акт показательного самобичевания, возможно, не один миллион. С его доходами уже можно позволять себе даже такие спектакли.