Шайтан Иван 12 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 45

— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал он. — Но вы должны быть осторожны. Ваш муж… он не должен знать слишком много.

— Мой муж, — графиня усмехнулась, — верит, что я невиновна. Пусть верит. Это облегчает мне жизнь.

— А вам не кажется, что рано или поздно правда откроется? — спросил Нессельроде.

— Правда, Карл Васильевич, — тихо сказала графиня, — это то, во что люди соглашаются верить. А я сделаю так, чтобы они поверили в мою правду.

Нессельроде поклонился и вышел. Графиня осталась одна, глядя на закрывшуюся дверь.

— Что ж, князь, — прошептала она, — посмотрим, кто кого переиграет. Ставки слишком высоки, чтобы проигрывать.

На очереди великих потрясений стояла Австрийская империя: восстала Венгрия — самая крупная её часть, — а также вспыхнули мятежи в итальянских областях, находившихся под австрийским протекторатом.

Сомнений больше не было. Оставалось лишь ждать, когда австрийцев припрёт основательно и император Франц Иосиф обратится за помощью к Николаю Павловичу. А тот — по широте своей душевной и по ненависти ко всем видам революций — непременно пошлёт русские войска на подавление венгерского восстания.

Вот тут-то и нельзя было сплоховать. Следовало заранее, исподволь убедить императора в необходимости минимального участия в этой совершенно ненужной нам войне. Основным аргументом в этом деле должен был стать Бенкендорф, пользовавшийся полным доверием государя.

Неожиданно ко мне заявился зять — Михаил Захарович Краснов, муж сестры. Я совсем упустил из виду вопрос о новом ружье с продольным затвором, а ведь чертежи передал ему ещё год назад. Признаться, напрочь забыл.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — смущённо проговорил Захарыч, переминаясь в прихожей.

Я спустился вниз.

— Захарыч! Вот уж кого не ждал. — Я обнял зятя. — Ты чего оробел? Проходи, будь как дома.

— Дома… — озадаченно огляделся он вокруг. — Скажешь тоже. Хоромы такие…

— Да брось, Захарыч, — рассмеялся я.

Тут вышла Катерина с дочкой на руках.

— Здравствуйте, Михаил Захарович!

— Моё почтение, Екатерина Николаевна. Простите, что без предупреждения.

— Полноте, Михаил Захарович! Как поживает Анна?

— Слава Богу, всё хорошо. Велела кланяться.

— Проходи, Захарыч.

— Да я не с пустыми руками, ваше сиятельство…

— Захарыч, ты издеваешься? — я даже остановился. — Какой я тебе «ваше сиятельство»? Пётр я, шурин твой.

— Кто ж тебя знает, какой ты теперь, Пётр, — вздохнул он. — Может, такие простые родственники, как мы, уже и не ко двору.

— Да ты совсем ополоумел, Захарыч! — шутливо замахнулся я. — Вот сейчас как дам в лоб — сразу вспомнишь, кто я.

— Во-во, сразу в лоб, — усмехнулся Захарыч. — Говорю же: одно слово «сиятельство» — и сразу в лоб.

— Не доводи до греха, — я хлопнул его по плечу. — Надумал тоже, чужих людей из себя строить. Пообедаем, дела потом. Остановил я хотевшего что-то сказать Захарыча.

За обеденным столом снова вышла неловкость. Слуги сервировали стол как положено: со всеми наборами ложек, вилок, вспомогательных ножей и прочих приспособлений. Захарыч вроде и умел пользоваться столовыми приборами, но такое изобилие явно было для него перебором.

— Захарыч, ты давай не стесняйся, — сказал я. — Ешь как тебе сподручнее. Анфиса, убери лишнее — гостю мешает спокойно принимать пищу.

— Слушаюсь, Пётр Алексеевич.

Анфиса распорядилась убрать лишние приборы.

— Неужто ружьё привёз? — начал я издалека, когда Захарыч насытился.

— Привёз, Пётр, и не одно, — довольно улыбнулся он. — Ждал тебя — не утерпел, приехал сам. Подумал: дел у тебя много, а это дело не терпит отлагательства. Сам ведь наказывал не задерживать, вот я и привез готовые образцы.

Меня охватил нетерпение.

— Вот что Захарыч, сейчас ко мне в Гурово там всё и посмотрим, оценим и испытаем. Паша запрягай, в Гурово едем.

По прибытии в Гурово меня и бойцов охватило нетерпение. В кабинете Захарыч осторожно, как младенца, достал из длинного чехла винтовку и положил её на стол, застеленный чистой холстиной. Я наклонился, разглядывая творение моего зятя.

— Ну, показывай, что придумал.

— Вот, Пётр Алексеич, — гордо сказал Захарыч, отступая на шаг, чтобы мне было лучше видно. — Не ружьё — песня.

Первый экземпляр был тяжёлым, добротным, без излишних украшений — чисто рабочим инструментом. Ствол длиной около восьмисот миллиметров, с твёрдым воронением, отливающим синевой при свете. Ложа — массивная, из выдержанного ореха, с удобной шейкой и прикладом, чуть скошенным для прицела.

— Вес? — спросил я, беря винтовку в руки.

— Восемь фунтов. Малость тяжеловата, но подумаем, как облегчить.

Захарыч взял ружьё в руки и указал на затвор.

— Ручка затвора — вот она.

Главное, что сразу бросилось в глаза, — затвор. Массивный, с длинной рукоятью, загнутой вниз. Я провёл по нему пальцем. Металл был гладким, как зеркало.

— Скользящий затвор, — пояснил Захарыч, не скрывая гордости. — Берёшь за рукоять, поворачиваешь вверх — открываешь, тянешь на себя — выбрасываешь гильзу, толкаешь вперёд — досылаешь патрон, поворачиваешь вниз — закрываешь. Готово к выстрелу.

— А патрон? — спросил я.

— Латунная гильза, центрального боя.

Захарыч подал мне патрон — тяжёлый, массивный, с утопленным капсюлем. Я покрутил его в пальцах. Примерно восемнадцатый калибр, даже ближе к двадцатому.

— Старый патрон слишком большой и тяжёлый, — пояснил он. — Пришлось уменьшить калибр. Дальность, правда, уменьшилась.

— Сколько таких сделал?

— Первая партия — триста штук. Экспериментальные. Порох я пробовал разный, пули разные лил. На сотне шагов пробивает всё, на двухстах прошивает сосновую доску на вершок толщиной.

Я подошёл к окну, на свету разглядывая казённую часть. Затвор сидел плотно, без люфта. Механизм экстрактора — чёткий, без зазубрин, выглядел надёжно.

— А песок, грязь?

— Боялся я этого, — признался Захарыч. — Испытывал. Забивается, конечно. Но не клинит. Дунешь — работает. Не то что у тех же немцев с их игольчатыми системами — те от порохового нагара встают намертво.

— Скорострельность?

— Тренированный стрелок — до десяти выстрелов в минуту. Новобранец — пять-шесть. — Захарыч выдержал паузу. — Но это с досылкой по одному патрону. Если с магазином, можно все четыре патрона выпустить, пока первый выстрел до цели дойдёт.

— Так ты, Захарыч, и магазинный вариант сделал? — удивился я.

— Сделал, Пётр, — широко улыбнулся Захарыч, доставая из чехла следующее ружьё и кладя его на стол передо мной.

Ружьё было похоже на предыдущее, но с коробчатым магазином. Я замер, рассматривая это чудо.

— Ну, Захарыч, ну молодец! — восклицал я, вертя ружьё в руках.

— С магазином ничего сложного, — сказал Захарыч, забирая у меня ружьё. — Только из-за него калибр патрона пришлось уменьшить. Со старым уж больно громоздкое и тяжёлое получалось. Магазин на пять патронов большой, выпирает. Стрелять неудобно.

— Так, Захарыч, смотрю, есть и третий вариант? — спросил я.

— Есть, Пётр, — улыбнулся он, доставая третье ружьё. — Последний, улучшенный вариант. Ствол — девяносто сантиметров. Магазин на три патрона, четвёртый — в стволе. — Он погладил ложу. — Немного легче, чем два предыдущих.

Тут уж не выдержал Эркен.

— Дозвольте посмотреть, Михаил Захарович?

Он бережно взял ружьё, открепил магазин, тщательно осмотрел его. Щёлкнул затвором и восхищённо цыкнул:

— Нет слов….

— Всё, идём на стрельбище. — Приказал я.

Расстреляли двести патронов. Стрелял даже генерал Леднёв, который присоединился к нашей шумной компании.

— Нет слов, Михаил Захарович, чтобы высказать своё восхищение, — произнёс Леднёв после серии из пяти выстрелов. — Особенно последний образец.

— Во сколько обойдётся одно ружьё? — спросил я.

— Дорого, Пётр Алексеевич, — вздохнул Захарыч. — Уж больно работа тонкая. Особенно с затворами беда — допуски минимальные. У меня только один токарь с подобной работой справляется, двое других не тянут. Да и стволы точить трудно — каждый третий брак.